Противоречивую политику Трампа лучше всего объясняет дилемма между изоляцией и интервенцией, которая преследует американскую политику со дня образования США. Новая доктрина национальной безопасности и война в Иране — наглядные тому подтверждения.
Введение (см. ниже)
Карл Шмитт о дилемме между изоляцией и интервенцией в американской политике
От изоляции к интервенции и обратно: хроника событий
Бжезинский: главное препятствие Америки на пути к мировому господству — сама Америка
Новая стратегия национальной безопасности США: в плену дилеммы между изоляцией и интервенцией
Война в Иране: последнее предупреждение имперской Америке
Уже в первый срок правления Трампа его политике приписали изоляционизм, связывая это с лозунгом «Америка превыше всего». Речь идет о возврате США к национальным интересам в ущерб глобальной ответственности за мировой порядок. Но как тогда объяснить похищение президента Венесуэлы, намерение присоединить Гренландию и сделать Канаду 51 штатом Америки? Наконец, как объяснить военные атаки на Иран, нарушающие нормы международного права, о чем однозначно высказался президент Германии Франк-Вальтер Штайнмайер — пусть даже вопреки осторожной позиции своего правительства? Изоляционизмом здесь даже и не пахнет.
В общественном дискурсе о войне и мире чаще, чем это было после присоединения Крыма к России и начала военной операции на Украине, стали звучать юридические понятия, требующие своего разъяснения. Появился интерес к статьям Устава ООН, которые собственно и должны определять основные принципы международного права, но почему-то плохо действуют. Например, какую силу имеет сегодня статья 2 Главы I, которая накладывает запрет на применение военной силы, если все ее нарушают, начиная с бомбардировки Югославии в 1999 году? Где грань между агрессией и самообороной, если для оправдания применения военной силы, согласно Статьи 51, подойдет любой повод, включая провокацию? Где границы права на самооборону, если для превентивного ракетного удара по другой стране достаточно заподозрить, что она может угрожать твоему существованию? Почему давно уже не действует Глава VII, согласно которой Совет Безопасности ООН вправе разрешить применение силы для поддержания или восстановления международного мира и безопасности?
Есть и другие вопросы, навеянные простым здравым смыслом. Например, чем специальная операция российской армии на Украине отличается от многочисленных специальных операций США и НАТО? Почему понятие «агрессор» по отношению к России в устах западных политиков звучит намного «тверже», чем по отношению к Израилю и США? О каком порядке, основанном на правилах, идет речь, если вообще не понятно, на какие правила существующего международного права еще можно опереться? И т.д.
Ясно одно: морально-политическая оценка событий, основанная на дискриминации России, дала трещину. Появилась необходимость дать правовую оценку агрессивным действиям Израиля и США на Ближнем Востоке, а это совсем другое, чем во всех бедах Европы видеть только коварство России. В дискурс о войне и мире вмешались эксперты по международному праву, и тут выяснилось, что после окончания Холодной войны накопился огромный пласт правовых проблем, связанных с конфликтом между старым мировым порядком на основе ялтинской конференции 1945 года и зарождением нового мирового порядка, вызванного глобальными изменениями в мире после развала Советского Союза. Это намного более серьезный разговор, чем дискуссия о том, чем конфликт на Украине, с точки зрения международного права, отличается от конфликта на Ближнем Востоке. Без глубокой переработки завалов в международном праве здесь не обойтись.
Большое пространство и немецкий рейх Карла Шмитта
В связи с этим возрос интерес широкой немецкой публики к учению своего выдающего земляка, Карла Шмитта. Его имя стали чаще упоминать в прессе, на него стали ссылаться, пытаясь разобраться в проблемах международной политики. Например, известный писатель и влиятельный политолог Герфрид Мюнклер, опираясь на размышления Карла Шмитта о Больших пространствах, в очередной раз пытается убедить европейцев, что они должны решительно действовать, если не хотят стать пешкой в большой игре империй, имея в виду США, Китай и Россию. Европе необходимо стать независимой, прежде всего в военном плане — вплоть до обладания собственного атомарного арсенала.
Действительно, в своей работе «Международное право Больших пространств с запретом на интервенцию чуждых пространству сил; к понятию рейха в международном праве» (1941) Шмитт размышляет о новом феномене в международном праве — о появлении больших пространств, которые в будущем должно заменить классическое международное право. Он считал, что эпоха суверенных национальных государств c их границами уходит в прошлое, а на смену им приходят большие пространства — но не как географическая территория, а как конкретное историко-политическое понятие, определяемое политической идеей. Он обосновывал свою теорию, ссылаясь на исторический прецедент — «Доктрину Монро» (1823), согласно которой США провозгласили Америку зоной своего влияния и потребовали от Европы не вмешиваться в дела континента. Опираясь на эту доктрину, Шмитт вывел ключевой принцип мирового порядка на основе больших пространств: запрет на вмешательство в их внутренние дела внешних сил.
Естественно, он не обошел стороной и формирование Третьего рейха как большого политического пространства, что дает сегодня повод обвинить его в том, что он пытался создать правовую оболочку для нацистской экспансии, оправдывая формирование Третьего рейха и его гегемонию в Европе. Но так ли это на самом деле? Его понимание рейха в контексте международного права говорит как раз об обратном: о принципиальной разнице между теорией Шмитта о больших пространствах и тем, каким представляли себе Третий рейх режим Гитлера. В основе политической идеи Шмитта для немецкого рейха лежит уважение к каждому народу, то есть как раз то, что национал-социалисты просто не могли допустить.
«Связь между рейхом, большим пространством и принципом невмешательства имеет фундаментальное значение», — пишет Шмитт, исходя из своего понимания рейха в контексте международного права: «Порядок большого пространства является частью понятия рейха, поэтому здесь оно должно быть введено в международно-правовую дискуссию как специфическая величина международного права. Рейхы в этом смысле — это ведущие и основополагающие державы, политическая идея которых распространяется на определенное большое пространство, вмешательство иностранных держав в которое принципиально исключается». (1)
Как особый термин в международном праве, «рейх» принципиально отличается от других больших пространств, таких как «империя» и «британская империя». Шмитт пишет: «Мы знаем, что понятие «Германский рейх» — в силу конкретной особенности и величия — нельзя перевести. В этом и состоит историческая значимость любой подлинной политической величины, что она несет в себе свое собственное, не поддающееся произвольному обобщению наименование и утверждает свое собственное имя. Рейх, империя, британская империя — это не одно и то же, они не сопоставимы друг с другом. В то время как «империя» часто имеет значение универсалистского, охватывающего мир и человечество, т. е. наднационального образования (хотя это и не обязательно, поскольку одновременно могут сосуществовать несколько различных империй), наш Германский Рейх по своей сути больше связан с народом и по существу представляет собой неуниверсалистский правовой порядок, основанный на уважении ко всем национальностям. В то время как с конца XIX века термин «империализм» стал обозначать экономико-капиталистические методы колонизации и экспансии, а то и неправомерно использовался просто как модное слово, слово «рейх» остается свободным от этого недостатка. Более того, смешение народов умирающей империи, сохранившиеся в памяти, а также идеалы ассимиляции и плавильного котла империй, которые считают себя истинными демократиями, ставят понятие империи в резкое противоречие с понятием рейха, понимаемого как национальное целое, уважающее все формы национальной жизни». (2)
Только теперь Шмитт определяет политическую идею немецкого рейха в контексте международного права больших пространств: «Это тем более важно, потому что Германский рейх, находясь в центре Европы и расположенный между универсализмом держав либерально-демократического Запада, проповедующего ассимиляцию народов, и большевистским универсализмом революционного Востока, должен защищать на обоих фронтах святость неуниверсалистского, национального, уважающего жизненный уклад всех народов». (3)
Конечно, можно дискутировать о том, насколько теория Шмитта о немецкой рейхе повлияла на идеологию новых правых и в целом на ревизионистские планы некоторых воинствующих идеологов Германии. Но причислять из-за всего этого Шмитта к пособникам нацизма — это уже чересчур. Более того, его размышления, в том числе о роли Больших пространств в построении нового мирового порядка, намного важнее и интереснее, чем все попытки записать его в главного юриста нацистов и на этом поставить точку. Его теории, в том числе о Больших пространствах, остаются актуальными, особенно сегодня, когда на арену большой международной политики все увереннее выходят государства-цивилизации, имея в виду прежде всего Китай, Россию и Индию.
От Больших пространств Карла Шмитта к цивилизациям Самуила Хантингтона
Кстати, теория больших пространств Шмитта нашла своей отражение в концепции нового мироустройства американского политолога Самуила Хантингтона, которую он подробно описал в своей знаменитой работе «Столкновение цивилизаций» (1996). Исходя из теории Шмитта о «политическом», Хантингтон пишет: «Без настоящих врагов нет настоящих друзей! Если мы не способны ненавидеть то, чем мы не являемся, мы не можем любить то, чем мы являемся. Это старые истины, которые мы с болью открываем для себя сегодня, после сентиментальной чепухи столетней давности. Тот, кто отрицает эти истины, отрицает свою семью, свою культуру, свое право на рождение, всю свою сущность! … Государственные деятели и ученые не могут игнорировать удручающую правду этих старых истин. Для людей, переосмысливающих свою идентичность и этническую принадлежность, враги необходимы, а потенциально наиболее опасные конфликты можно найти на линиях разлома между великими культурами мира». (4)
Хантингтон делает цивилизации главными действующими лицами будущего и формулирует свой важнейший тезис в следующем предложении: «Конфликты цивилизаций — самая большая угроза миру во всем мире, а международный порядок, основанный на цивилизациях, является самой надежной гарантией от мировой войны». Он подчеркивает: «Глобального столкновения цивилизаций можно избежать только в том случае, если сильные мира сего примут и будут проводить глобальную политику, учитывающую различные культурные ценности». (5) Таким образом, можно говорить о создании системы равновесия Больших пространств (цивилизаций), в противовес попыткам США установить на планете свою гегемонию. Мировой порядок на основе баланса сил Больших пространств (цивилизаций), сдерживающий культурные конфликты будущего: разве не в этом и состоит главная логика многополярного мира?
Осмысление нового мирового порядка, где главную роль играют уже не государства, а цивилизации (Большие пространства), — центральная тема исследований Хантингтона. «Часть первая» его книги включает в себя утверждение, что вестернизация — это нечто иное, чем экономическая и социальная модернизация: она не создает универсальную культуру любого рода и не вестернизирует незападные общества. Впервые в истории, по мнению Хантингтона, глобальная политика стала одновременно многополярной и мультикультурной. Во «Второй части» важным является утверждение, что Запад теряет свое влияние: Незападные культуры уверенно утверждают ценность своих собственных принципов. Из «Части третьей» вытекает скептическое отношение Хантингтона к построению вестернизированного мира: попытки переместить общество из одной культурной сферы в другую оказываются безуспешными. Поэтому утверждение, сделанное им в «Четвертой части» книги, абсолютно логично: универсалистские претензии Запада приводят к конфликтам с другими культурами, в первую очередь с исламом и Китаем. (6)
«Пятая часть» исследования Хантингтона звучит как предсказание, которое особенно актуально в последнее время, учитывая борьбу за Капитолий между трампистами с их лозунгом «Сделаем Америку снова великой» и демократами с их претензиями на глобальную прозападную мировую демократию. Он пишет: «Выживание Запада зависит от того, утвердят ли американцы свою западную идентичность, а жители Запада примирятся с тем, что их культура уникальна, но не универсальна, и объединятся для обновления и защиты этой культуры от вызовов со стороны незападных обществ». (7) Разве не к этому призывал вице-президент США Дж. Д. Вэнс на Мюнхенской конференции по безопасности 14 февраля 2025 года? Разве не об этом говорит новая стратеги США по безопасности?
В борьбе с большевистским Советским Союзом Запад был един и победил: это был его звездный час, сделавший США по-настоящему великими. Речь Венса и новая стратегия США символизируют собой желание объединить Запад в борьбе с новыми вызовами и повторить этот небывалый успех, вернув Америке пошатнувшийся статус великой державы. В такой стратегии больше политики изоляции, чем интервенции, поскольку она направлена на то, чтобы в рамках доктрины Монро утвердить себя в будущем как ведущая мировая держава. Но методы, которые США при этом используют, и особенно война в Иране, символизируют собой противоположный вектор американской политики — в сторону интервенции.
Тем не менее, разрываясь между изоляцией и интервенцией, Трамп готовится с триумфом завершить свое президентство. Вряд ли ему это удастся: тучи поражения американской спецоперации в Афганистане будут еще долго висеть над США, сгущаясь с каждой новой интервенцией администрации Трампа. Более того, своими колебаниями то в одну, то в другую сторону Трамп не объединяет, а еще больше разъединяет американский народ, не говоря уже о всем Западе. Так что предостережение Хантингтона относительно шансов для Запада защитить себя от «нашествия» с Востока в данном случае более чем уместно.
От Больших пространств Карла Шмитта к империям Герфрида Мюнклера
В Германии Мюнклер слывет знатоком имперской политики: в 2005-м году вышла его книга «Империи», ставшая бестселлером. Через 20 лет после публикации книги он выступил с тезисом ««Империя шагает вперед», опираясь, в частности, на теорию Карла Шмитта о Больших пространствах. Трамп стремится, считает Мюнклер, к созданию основанного на силе мирового порядка, в котором доминируют три империи. В этом мире, разбитом на зоны влияния, главную роль должны играть Россия, Китай и США, причем США должны занимать ведущее положение. Нападение на Венесуэлу было лишь одним из шагов в плане Трампа по установлению нового мирового порядка. Это могло бы осуществляться в сотрудничестве с Россией, но, вероятно, привело бы к постоянному конфликту с Китаем. (8)
Мюнклер делает вполне логичный вывод: Европа должна действовать, чтобы не превратиться в объект политики трех империй. Но при чем тут Большие пространства? Для Шмитта международное право Больших пространств, которое должно придти на смену классическому межгосударственному международному праву, — это своего рода переходный период от войн и конфликтов к поистине вечному миру, когда планета до этого созреет. В основе нового мирового порядка должны лежать баланс сил и невмешательство во внутренние дела других Больших пространств. Термин «империя» Шмитт использует для того, чтобы подчеркнуть универсалистский, охватывающий весь мир и все человечество, то есть наднациональный характер объединения. В этом смысле империя — это такое объединение, которое стремится охватить весь земной шар, то есть стать планетарным. В свое время к такой планетарной империи стремилась Британия, а в начале 20-го века к ней на смену пришли США, заменив политику изоляции в рамках доктрины Монро на политику интервенции, включив в сферу своих интересов весь земной шар.
Шмитт допускает существование нескольких империй одновременно. Но какая страна, кроме США, сегодня претендует на статус планетарной империи? Если следовать американскому политологу Збигневу Бжезинскому, то именно США после развала Советского Союза должны были взять на себя роль глобального гегемона, формируя — как единственная супердержава — новый универсальный мировой порядок. Россия, покончив с коммунистическим прошлым под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», больше не может претендовать на роль планетарного гегемона. Конечно, ее можно представить как Большое пространство, которое формирует в рамках Евразийского Союза свою зону влияния. Но это уровень региональной державы (или цивилизации, если следовать концепции будущего миропорядка, описанного Хантингтоном), но никак не империи в понимании Шмитта.
Так что западный нарратив о российском империализме, который связывают с имперскими амбициями Путина, не имеет ничего общего с реальностью. (Подробнее: «Чистейший» миф о «российском империализме») То же самое можно сказать о других региональных державах-цивилизациях, включая Китай. Когда-то США опасались, что экономически сильная Япония может пошатнуть их статус мирового гегемона. Сегодня эти опасения американцы связывают с Китаем. Но стремится ли Китай к мировой гегемонии, как это делает США на протяжении последних ста лет? Разговор серьезный, тем не менее, не вдаваясь в дискуссию, хотелось бы привести в пример высказывание Гельмута Шмидта из его книги «Что я ещё хотел сказать» (2016). Он пишет: «Мы, европейцы, до сих пор не имеем достаточного представления о четырехтысячелетней цивилизации и истории китайского народа. … В рамках усилий по пониманию Китая я рано познакомился с конфуцианством. … Основными элементами конфуцианства являются уважение к иерархии и стремление к гармонии. Представления о загробной жизни, напротив, довольно расплывчаты; Конфуций говорит о небесах, но не знает трансцендентных истин. В Китае можно быть буддистом, индуистом, христианином или верить в Коран — все это допустимо. Никогда в истории Китая не было государственной религии, действующей для всей страны, в отличие от Англии, в отличие от Саудовской Аравии, в отличие от США». Это дало Шмидту повод при встрече с инициатором экономических реформ в Китае, Ден Сяопином, сказать ему: «Вы называете себя коммунистами, но на самом деле вы конфуцианцы». (9)
Тем не менее Мюнклер ставит США, Россию и Китай в один ряд, называя их империями, не замечая при этом принципиальное отличие США от всех других потенциальных держав-цивилизаций (Хантингтон насчитывает 8 таких цивилизаций, включая Европу, Мюнклер — только пять). Для чего? Лишь для того, чтобы приписать руководству России и Китая имперские амбиции и тем самым оправдать нарратив Запада об угрозе со стороны Востока? Но это уже из области шмиттовского понимания «Политического» и деления мира на друзей и врагов, характерного для западной цивилизации с ее колониальным прошлым, но чуждого для таких многонациональных государств, как Россия и Китай.
Собственно, современные Россия и Китай, лишенные притязаний на универсализм планетарного размаха, и есть Большие пространства, вставшие на пути создания планетарной империи под именем Pax Americana. Через БРИКС и другие объединения они формируют условия для нового мирового порядка под именем «многополярный мир», реализуя тем самым идею Шмитту о международном праве Больших пространств. Не случайно БЗИКС — это и есть главный вызов для США с их стремлением к мировой гегемонии.
Учение Шмитта о войне и мире могло бы стать хорошим идейным фундаментом в рамках дискуссии о новом мировом порядке, возвращая в жизнь забытый в последнее время дискурс «Мир через право». Но вместо этого в Германии предпочтение отдано дискурсу «Мир через силу», одним из адептов которого и является Мюнклер. При этом упускается из виду наиболее реальный вариант развития нового мирового порядка, в основе которого и лежит теория Шмитта о Больших пространствах. По сути речь идет о формировании многополярного мира, где такие понятия, как баланс сил, суверенитет и равноправие Больших пространств должны играть основополагающую роль.
В этом случае опыт Европейского межгосударственного права с 16-го по конец 19-го века, подробно описанного Шмиттом, может быть очень полезен. Не государства, суверенитет которых сегодня в большинстве своем стоит под сомнением, а Большие пространства должны стать равноправными актерами в мировой политике и признанными justus hostis — роль, которую в рамках Европейского межгосударственного права в свое время выполняли суверенные — по сути, а не формально — европейские государства. Сама война не станет незаконной, но она должна будет подчиняться правилам и методам на основе равенства всех сторон. Мировые державы должны будут позаботиться о том, чтобы акты агрессии не перерастали в полномасштабные агрессивные войны. И т. д. (Подробнее: Формула мира Карла Шмитта)
К сожалению, знаток «империй» Мюнклер упускает из виду принципиальную разницу между Большим пространством и тем, что Шмитта называет империей. Хотя в этом различии и кроется главная интрига новой эпохи, которую Мюнклер называет имперской. На смену старого порядка, основанного на правилах ялтинской конференции 1945 года, должен прийти новый порядок, за создание которого поле развала Советского Союза активно взялись США — как победители в Холодной войне. Раньше было две империи, претендующих на статус планетарной, после развала Советского союза осталась только одна — США. Раньше был один порядок, основанный на правилах Холодной войны и Устава ООН, сейчас ему на сену приходит другой порядок, новые правила которого, в обход ООН, первой стала писать Америка — в Югославии, Косово, Ираке, Ливии. Так что мы живем в эпоху столкновения двух порядков, основанных на разных правилах: старого, на основе ялтинской конференции 1945 года, и нового, где США реализует свою претензию на создание планетарной империи.
При этом США все чаще наталкивается на сопротивление со стороны других мировых держав, в ходе которого и формируется новый мировой порядок: в сторону мировой гегемонии США или сбалансированное сосуществование Больших пространств. Так что война на Украине — это не просто прокси-война между Россией и Западом, а война на Ближнем Востоке — это не просто конфликт между исламским и западным миром. За этими войнами стоит борьба за новый мировой порядок: в сторону однополярного или многополярного мира.
В этой борьбе за новый мировой порядок решающую роль будет играть дилемма между изоляцией и интервенцией в политике США, которую Шмитт подробно исследует в своей работе «Номос земли» (1950). Именно эта дилемма, по Шмитту, во многом будет определять развитие международного права в будущем. Он пишет: «Развитие планеты уже давно привело к явной дилемме между универсумом и плюриверсумом, между монополией и полиполией, а именно к вопросу о том, готова ли планета к глобальной монополии единого центра или же новое международное право Земли будет определяться плюрализмом упорядоченных, сосуществующих Больших пространств, сфер влияния и культурных объединений». (10)
Сам Шмитт скептически относился к перспективе создания мирового глобального государства. В Больших пространствах он видел основу нового Номоса земли, который, вероятно, и станет своего рода переходным периодом от войн и конфликтов к поистине вечному миру — когда планета до этого созреет.
Желание США, как выразился Мюнклер, в новом «концерте сильных мира сего» играть ведущую роль, не меняет суть конфликта между логикой однополярного и логикой многополярного мира. Качание политики США от интервенции к изоляции и наоборот в результате проигранной войны в Афганистане, затянувшейся войны на Украине и теперь войны на Ближнем востоке достигло той точки, когда имеет смысл вспомнить предупреждение Шмитта: заложенная в американской политике дилемма между изоляцией и интервенцией будет возрастать с каждым дальнейшим шагом исторического развития. (Подробнее: Формула мирового развития по Карлу Шмитту)
Анализ «анализа противников»
Привлечение Шмитта к обсуждению нынешних международных событий не может не удручать. Размышляя о демократии, диктатуре, суверенитете, международном праве, войне и многих других важнейших явлениях современного мира, Шмитт, основываясь на глубоком изучении предмета, ищет прежде всего суть и логику их диалектического развития. Поэтому для тех, кому это интересно, размышления Шмитта — это приглашение к дискуссии, своего рода инструмент для осмысления происходящих событий. Это и делает его работы актуальными — во все времена и для всех народов.
Но для тех, кто возвел Шмитта в ранг идеологического противника, а это прежде всего послевоенное научное сообщество ФРГ, его размышления — предмет критики, но не в плане приглашения к дискуссии, а с целью упростить и принизить важность его научного наследия, дисквалифицировать его как ученого. Наглядный пример тому — анализ работ Шмитта со стороны целой коллегии немецких ученых на сайте «Анализ противников» (gegner analyse). Причисляя Шмитта к врагам представительной демократии, авторы статьи не скрывают, зачем им нужен критический анализ его учения: «При этом становится ясно, что либералы не должны полагаться исключительно на убедительность своих аргументов, а должны решительно противостоять противникам парламентской демократии». (11)
Трудно сказать, способна ли аналитическая статья в gegner analyse вооружить сторонников «либеральной мысли» более или менее внятными аргументами против аргументации Шмитта. Играть со Шмиттом в аргументы на его идейном поле — бесполезно, как и пытаться опровергнуть его философию мысли. После статьи в голове читателя должен остаться скорее не конфликт аргументов, а набор клише, типа:
— «Он по-прежнему считается ярким примером антилиберального интеллектуала, симпатизирующего фашизму, который свои амбиции, оппортунизм и безудержный антисемитизм поставил на службу национал-социализма ».
— «Шмитт принадлежал к так называемым „мартовским павшим“, вступив в НСДАП только после „захвата власти“ и принятия „Закона о чрезвычайных полномочиях“. До этого он делал ставку на другие авторитарные варианты; но он точно хотел покончить с парламентской демократией Веймара. Известна его статья «Фюрер защищает право», в которой он оправдывал убийства, совершенные во время так называемого «путча Рёма» летом 1934 года; ужасающим чтением являются также его многочисленные нападки на еврейских коллег и на еврейство в целом. Как Шмитт строил свою карьеру в нацистской партии, каким образом он намеревался выполнять здесь интеллектуальную руководящую работу и с какой безжалостностью он отстаивал свои интересы — все это сегодня можно почти полностью воссоздать».
— «Таким образом, в Шмитте мы находим наглядную иллюстрацию тех политических противоречий, которые определяли лагерь так называемой «консервативной революции». Их общий знаменатель нельзя сформулировать программно, но их объединяет прежде всего то, что они выступают против либерализма, против Веймарской демократии, против буржуазных форм жизни».
Чтобы не быть голословным, приведу в пример абзац из gegner analyse, с которого сторонники либеральной мысли и начинают свой «критический анализ» учения Карла Шмитта: «Непосредственный опыт Шмитта, приобретенный им в свое время, был отмечен упадком, поражением на войне и утратой порядка. Это было обусловлено непосредственными переживаниями после 1918 года — бои в ходе Ноябрьской революции, путч Каппа 1920 года, политические убийства, совершенные ультраправым «добровольческим корпусом», оккупация Рура в 1923 году. Шмитт мыслил национально, считал Версаль и создание Лиги Наций фарсом и рассматривал молодую Веймарскую республику как слабое государство, раздираемое различными группами по интересам и партиями с разными мировоззрениями. Исходя из этой позиции, Шмитт рано и почти маниакально выразил собственную тоску по порядку».
Действительно, период между Первой и Второй мировыми войнами Шмитт описывает как эпоху правового беспорядка. Но это описание выходить далеко за рамки переживаний по поводу Ноябрьской революции в 1919 году или оккупацией Рура в 1923 году. Шмитт концентрирует свое внимание на изучении перехода европейских войн в рамках Европейского права (Jus publicum Europaeum) в новый — дискриминационный — тип войны, который разрушил важнейшие принципы сохранения мира в Европе, но так и не смог создать правовую систему, способную предотвратить новую мировую войну. Шмитт описывает этот процесс как изменение самой сути и смысла войны (Sinnwandel des Krieges), что отразилось уже в Версальском мирном договоре 1919 года
Через Версальский мирный договор Франция и Англия, являясь державами-победительницами, постарались сделать все, чтобы объявить побежденный Германский рейх единственным виновником войны. Принцип коллективной вины (Kollektivschuld) был заменен правом победителей решать, кто конкретно является военным преступником, независимо от причин войны и невзирая на широко распространенное мнение, что не только Германия, но и вся Европа должна нести вину за Первую мировую войну. Что уж говорить о протестах Германии, которой в унизительной форме объявили об условиях капитуляции, включая огромные суммы репараций и отторжение части ее территории. Единственным обвиняемым в преступлениях Первой мировой войны был назван германский император Вильгельм II, что в принципе противоречило европейскому публичному праву. В Jus publicum Europaeum все европейские государства несли часть своей ответственность за военные действия на континенте, и в этом смысле безопасность в Европе была неделимой. (12)
Наибольший вклад в изменение смысла войны, по мнению Шмитта, внесли Соединенные Штаты, с попыткой отменить войну как таковую (Abschaffung des Krieges), чисто в американской традиции outlawry of war, осуждающей и отрицающей любую войну. Как раз американские делегаты на Парижских конференциях требовали наказания главы немецкого государства и признания войны моральным преступлением против человечества. Идея отменить войну как таковую, которая первоначально возникла как идеал свободы и мира на американском континенте, теперь должна была заменить метод сдерживания войны (Hegung des Krieges), который хорошо зарекомендовал себя в Jus publicum Europaeum. (13)
После ряда американских доктрин и особенно Пакта Бриана- Келлога 1928 года принцип запрет войны вошел в основу национальной политики Америки. Не сдерживание, а отмена войны как правовой институт должна была теперь стать новой международно-правовой конструкцией мира во всем мире, которую активно продвигали американские делегаты в Лиге наций. (14) Шмитт утверждает: «Сдерживание, а не отмена войны было до сих пор настоящим успехом права, единственным достижением международного права». И указывает на две истины: «Во-первых, задача международного права состоит в том, чтобы предотвратить войну на истребление, то есть избежать такую войну, если она приближается, и, во-вторых, отмена войны без реального ее сдерживания приводит лишь к новым, возможно, еще более ужасным видам войны, возврату гражданских войн и другим видам истребительных войн». (15)
По мнению Шмитта, в 1920-1924 годах Лигой наций было предпринято немало попыток укрепить систему сдерживания войн. Однако согласия относительно того, что считать нападением, агрессивной войной и, в частности, что является международным преступлением, так и не было достигнуто. Женевский протокол от 2 октября 1924 года действительно содержит предложение о том, «что агрессивная война является международным преступлением», но, по словам Шмитта, ни один из проектов Протокола не был совершенен. Да и сам протокол так и не вступил в силу: он провалился в результате сопротивления Великобритании, из-за соображений, что формальное определение агрессии не способно решить главный вопрос: служит ли военная акция оборонительным целям или нет. (16)
Через сто лет история повторяется. Упадок международного порядка и неспособность ООН предотвратить сползание мира в новую мировую войну во многом напоминают эпоху упадка после Первой мировой войны и беспомощность Лиги Наций, ставших предметом глубокого анализа со стороны Шмитта. Ссылаясь на него, можно провести массу параллелей между поворотным пункт в начале 20-го века, символом которого стала Первая мировая война 1914 года, и поворотным пунктом 21-го века, начало которому положил майдан в Киеве в 2014 году. (Подробнее: Сегодня, сто лет спустя) Тем не менее для gegner analyse Шмитт остается человеком, который «считал Версаль и создание Лиги Наций фарсом» и «почти маниакально выразил собственную тоску по порядку».
Не удивительно и то, что в gegner analyse нет ни одного упоминания о фундаментальном исследовании Шмитта о войне и мире в его работе «Номос земли» (1950). Соответственно без внимания остались размышления Шмитта об американской политике, в частности, о дилемме между изоляцией и интервенцией, которая в войне США против Ирана проявила себя с полной силой.
И это тоже понятно: один только поиск нового Номоса земли, а по сути поиск нового мирового порядка после двух мировых войн со всеми его дилеммами и диалектическими противоречиями выводит Шмитта в ряд выдающихся мыслителей 20-го века, простирающего свои мысли в 21-век. Недопустимая роскошь для «научных» хранителей либеральной мысли!
1. Carl Schmitt, Völkerrechtliche Großraumordnung mit Interventionsverbot für raumfremde Mächte. Ein Beitrag zum Reichsbegriff im Völkerrecht, Vierte Auflage der Ausgabe von 1941, Duncker & Humbolt, Berlin, 2022, S. 49.
2. Ebenda, S. 50-51.
3. Ebenda, S. 51.
4. Huntington, Samuel P.: Kampf der Kulturen. Die Neugestaltung der Weltpolitik im 21. Jahrhundert, Wilhelm Goldmann Verlag, 2002, S. 18-19.
5. Ebenda, S. 12, 20.
6. Ebenda, S. 19.
7. Ebenda, S. 19-20.
8. https://www.heise.de/-11163132
9. Helmut Schmidt, Was ich noch sagen wollte, Verlag C.H. Beck oHG, München, 5. Auflage 2016, S. 140-143.
10. Carl Schmitt, Der Nomos der Erde im Völkerrecht des Jus Publicum Europaeum, Duncker&Humbolt GmbH, Berlin, 5. Auflage 2011, S. 216.
11. https://gegneranalyse.de/personen/carl-schmitt/
12. Ebenda, S. 233-235, 242.
13. Ebenda, S. 237-239.
14. Ebenda, S. 237, 255.
15. Ebenda, S. 159, 219.
16. Ebenda, S. 201.
