Изоляционизм Трампа невозможно понять без исторического развития дилеммы между изоляцией и интервенцией в американской политике. Карл Шмитт проследил это развитие до Второй мировой войны, показав внутреннюю логику этого развития, то есть ее диалектику. Она прослеживается и сегодня в политике Трампа, подтверждая тезис Шмитта о том, что заложенная в диалектике дилемма между изоляцией и интервенцией будет возрастать «с каждым дальнейшим шагом исторического развития». (1)

Сможет ли Трамп преодолеть эту дилемму, найдя гармонию между изоляцией и интервенцией, покажет время. Пока ему это не удается: маятник его политики так и качается от изоляции к интервенции и обратно. Объявление войны глобализму и отказ от роли мирового полицейского — это явный крен в сторону изоляции. Санкции и война тарифов — это уже интервенция в мировую экономику. Попытка уладить конфликт на Украине — это политика изоляция, в то время как военные действия на Ближнем востоке — возврат к политике интервенции. Возможно, следующим шагом будет новый откат к политике изоляции, завершая неудавшуюся интервенцию в Иран, или, наоборот, новый виток политики экспансии, чтобы компенсировать имиджевые потери. Так что анализ американской политики, сделанный Шмиттом, рано сбрасывать со счетов.

От колониальных разделительных линий Rayas и линий дружбы amity lines к «Западному полушарию»

Возведение оборонительных линий — обычное явление в мировой истории, например, для того, чтобы обезопасить свою территорию от эпидемий. Шмитт имеет ввиду совсем другие линии разграничения. Они появились в эпоху колониализма и во многом определили образ мышления западного человека. Он рассматривает три из них, включая разделительную линию, получившее название «Западное полушарие». Главный вопрос, который волновал Шмитта, заключался в том, чтобы определить, «какое поведение по отношению к другим народам вытекает из такой закрытости и изоляции». (2)

Первые глобальные линии, проведенные сразу после открытия Америки папой римским, были известны как испано-португальские разделительные линии — Rayas. Они предполагали, «что христианские князья и народы имеют право на получение от папы римского миссионерского мандата, на основании которого они могут на нехристианских территориях проводить свои миссии и в ходе этих миссий территории оккупировать». В основе такой деятельности всегда лежал третейский авторитет папы римского, который брал на себя право проводить грань между землями христиан и землями нехристианских князей и народов. (3)

Позднее испано-португальские разделительные линии были заменены франко-английскими линиями дружбы — amity lines. Эти линии также были связаны с захватом европейцами Нового Света, но в их основе лежали совсем другие предпосылки. Как отмечает Шмитт, они относились в основном к эпохе религиозных войн между католическими и протестантскими морскими державами и первоначально согласовывали захват новых земель только устно, путем тайных переговоров.

Шмитт описывает значение линий дружбы XVI и XVII веков с точки зрения международного права: «На этой «линии» заканчивалась Европа и начинался «Новый Свет». Здесь заканчивалось европейское право, или, по крайней мере, «европейское публичное право». Как следствие, здесь же заканчивалось и сдерживание войн в рамках Европейского международного права, а борьба за захват земель приобретала необузданный характер. По ту сторону линии начиналась «заморская» зона, в которой, при отсутствии какого-либо правового барьера для войны, действовал только закон сильнейшего. Характерной особенностью этих линий дружбы было то, что они, в отличие от Raya, не делили сферы влияния между договаривающимися сторонами, в силу того, что у каждого были свои условия и у них не было единого авторитета. Единственное, в чем были едины практически все европейские партнеры, это то, что за линией начиналось пространство свободы. Свобода заключалась в том, что линия определяла зону свободного и безжалостного применения силы. При этом само собой подразумевалось, что только христианско-европейские князья и нации могут участвовать в захвате земель в Новом Свете и быть партнерами в договорных отношениях. Но общность христианских князей и народов не содержала ни общей легитимной арбитражной власти, ни какой-либо эффективной формы оккупации. Это порождало общее представление о том, что все, что происходит «за линией», остается за пределами правовых, моральных и политических оценок, признаваемых по эту сторону линии». (4)

«Западное полушарие» представляет собой совершенно иной тип разделительной линии. Шмитт пишет: «С появлением Западного полушария европейским линиям глобального деления мира была противопоставлена новая глобальная линия, которая уже не была европацентричной, а, напротив, ставила под сомнение власть старой Европы. История этой новой линии начинается с провозглашения так называемой доктрины Монро в декабре 1823 года». По мнению Шмитта, с тех пор доктрина Монро и Западное полушарие принадлежат друг другу. Соединенные Штаты Америки объявили себя «зоной самообороны», чтобы противопоставить свою «политическую систему Западного полушария, представленной как режим свободы, другой политической системе тогдашних абсолютных монархий Европы, констатируя это как факт международного права». Не против Азии или Африки, а против Европы впервые была направлена эта линия разграничения: весь американский континент становится сферой «пространственного суверенитета Соединенных Штатов Америки» — как «протест против дальнейшего захвата европейцами американских земель». (5)

Но Шмитта интересует не только географический аспект «Западного полушария», согласно которому линия разграничения между Европой и Америкой должна проходит вдоль Атлантического океана, и не столько его политическое значение, благодаря которому Гренландию, Мексику, Новую Зеландию и Латинскую Америку, не говоря уже о Кубе, также можно включить в сферу интересов Америки. Для него намного важнее та роль, которую «Западное полушарие» сыграло в истории, мировой политике и международном праве. Впервые — сознательно и с особым ударением — об этой особой роли термина «полушарие» заявил в своем знаменитом послании конгрессу президент Монро 2 декабря 1823 года. Шмитт пишет: «Намеренно или непреднамеренно термин «полушарие» был использован в контексте противопоставления политической системы западного полушария, как режима свободы, иной политической системе тогдашних абсолютных монархий Европы». (6)

Но, по мнению Шмитта, это не означало отказа от того, что считалось сферой европейской цивилизации. Напротив, Соединенные Штаты Америки с самого начала ощущали себя именно носителем европейской цивилизации и европейского международного права. Также и и государства Иберо-Америки, имевшие в то время большое влияние, причисляла себя к «семье европейских народов». Таким образом, глобальная линия Западного полушария могла быть названа антиевропейской только в определенном смысле, в том смысле, что она содержала в себе моральную и культурную претензию на то, чтобы быть «свободной, настоящей и правильной Европой». Таким образом, демаркационная линия Западного полушария была своего рода изоляционной линией, а точнее, «самоизоляционной линией». (7)

Для подтверждения тезиса Шмитт приводит высказывания одного из отцов-основателей США, третьего президента этой страны Джефферсона. В начале 1812 года, с полной ненавистью к Англии и с презрением к старой Европе, он сказал: «Судьба Англии почти решена, и нынешняя форма ее существования близка к гибели. Если наша сила позволит нам установить закон для нашего полушария, то он должен заключаться в том, что меридиан, проходящий через середину Атлантического океана, должен быть линией разграничения между войной и миром, за которой не должно быть никаких военных действий, а лев и ягненок должны покоиться в мире бок о бок». (8)

Идеи Джефферсона, подчеркивает Шмитт, не стоит преувеличивать, но нельзя забывать исторический и всемирно-политический характер линии изоляции, а также осознание своей избранности американскими кальвинистами-пуританами. Шмитт пишет: «Завоевание Америки европейцами в XVIII веке, великий захват американских земель, который до сих пор оправдывался католическими и протестантскими завоевателями как миссия христианской веры, теперь предстает с точки зрения гуманности как бесчеловечное злодеяние. … Американские же декларации прав человека воспринимаются как некое возрождение человечества». (9)

Всегда, как и в самом послании Монро, подчеркивает Шмитт, термин «Западное полушарие» используется в том смысле, что Соединенные Штаты отождествляют себя со всем тем, что в моральном, культурном или политическом отношении является сутью полушария, а именно: «Новый Запад претендует на то, чтобы быть истинным Западом, истинным христианским миром, истинной Европой. Новый Запад, Америка, хочет вытеснить прежний Запад, Европу, с его прежнего места в мировой истории, с прежнего центра мира». (10)

В этом смысле, отмечает Шмитт, «Западное полушарие» получает позитивное содержание. Более того, оно — в своем изначальном смысле — претендует на новый статус международного права, на новый мировой порядок. Шмитт пишет: «В политическом смысле фундаментальная изоляция стремится создать новый территориальный порядок на Земле. Она пытается достичь этого путем отделения зоны гарантированного мира от зоны деспотизма и коррупции. Эта американская идея изоляции хорошо известна и часто обсуждается. Для нас здесь важна ее связь с территориальным устройством Земли и структурой международного права. Если западное полушарие является новым миром, не зараженным коррупцией старого мира, то, естественно, оно должно находиться в ином положении с точки зрения международного права, чем коррумпированный старый мир, который до сих пор был центром, носителем и создателем европейско-христианского международного права, Jus publicum Europaeum. Если Америка является территорией, где избранным удалось спастись, чтобы вести там новую, чистую жизнь в девственных условиях, то любые европейские претензии, касающиеся американской земли, теряют силу. Американская земля теперь получает совершенно новый статус в международном праве по сравнению со всеми предыдущими статусами земли в международном праве». (11)

«Итак, в соответствии с этой новой линией, каков статус Западного полушария в международном праве?- спрашивает Шмитт, чтобы подчеркнуть его особое значение в мировой политике. — Нечто совершенно исключительное, избранное. Было бы недостаточно сказать, по крайней мере, для крайне последовательного мнения, что Америка является убежищем справедливости и деятельности. На самом деле, истинный смысл этой линии избранности заключается в том, что только на американской земле созданы условия, которые в нормальной ситуации позволяют сформировать разумные взгляды и привычки, право и мир» (12).

Судя про всему, именно этот вывод Шмитта сегодня меньше всего принимается во внимание, когда речь заходит о трамповской Америке, вернувшей в оборот своей политики термины «Доктрина Монро» и «Западное полушарие». Речь идет в основном об их политико-географическом акцентах, а не о том огромном историческом значении, которое было заложено в их основу отцами американской демократии. Не в этом ли кроется суть противоречивых действий администрации Трампа, которая мечется между двумя полюсами: изоляцией и интервенцией?

Политика США в эпоху империализма: от самоизоляции к мировой интервенции

Но к концу XIX века мир стал кардинально меняться: он развернулся в сторону империализма, захватив в свой оборот и Америку. Шмитт пишет, имея в виду империализм: «Он не задерживался на старых континентальных представлениях о Западном полушарии, а простирался вглубь Тихого океана и на древний Восток. Для огромных пространств Азии вместо устаревшей доктрины Монро требовалась политика открытых дверей». Таким образом, континентально ограниченные линии Западного полушария уже не соответствовали новым глобальным изменениям. Американское самосознание изменилось, став глобальным, а вместе с ним изменились и границы американской избранности, взявшей на себя миссию построения на американском континенте зоны закона, мира и свободы. Как отмечает Шмитт: «Претензия Америки на роль нового, некоррумпированного мира разрослась в XIX веке в ее самосознании до всего глобального образа Земли». (13)

Таким образом, западное полушарие становится новой глобальной линией, преодолевая свой прежний характер линии изоляции. Переходную фазу от политики самоизоляции к политике интервенции Шмитт датирует периодом с 1890 по 1939 год. Лучше всего этот переход прослеживается через доктрины США. Шмитт подчеркивает важность четырех таких документов: доктрины Тобара в 1907 году, пакта Келлога в 1928 году, доктрины Стимсона в 1932 году и Панамской декларации в 1939 году.

Он пишет: «Согласно так называемой доктрине Тобара, которая легла в основу соглашения центрально американских республик Коста-Рики, Гватемалы, Гондураса, Никарагуа и Сальвадора от 20 декабря 1907 года, ни одно правительство другого государства, пришедшее к власти в результате государственного переворота или революции, не должно быть признано, пока оно не будет выбрано конституционным путем. Практика президента В. Вильсона возвела этот стандарт демократической законности в ранг принципа международного права для Западного полушария. В соответствии с этим признавались только те правительства, которые являлись законными в смысле демократической конституции. Что конкретно означает демократичность и законность, конечно же, определялось, интерпретировалось и санкционировалось на практике признающим эту законность правительством, в данном случае правительством США. Очевидно, что такая доктрина и практика признания новых правительств носила интервенционистский характер. Для Западного полушария это означало, что правительство в Вашингтоне могло эффективно контролировать каждое конституционное и правительственное изменение в другом американском государстве. Пока Соединенные Штаты ограничивали себя старым Западным полушарием, это касалось только пространства Америки. Но это стало касаться любого другого государства на земле, как только США выдвинули глобальную претензию на мировой интервенционизм.» (14)

С подписанием Пакта Бриана-Келлога 1928 года изменился мировой аспект международного права. Шмитт пишет: «Теперь на сцену вышло Западное полушарие и определило дальнейшее изменение смысла войны». Американский outlawry of war, то есть запрет и осуждение войны, который первоначально понимался как идеал свободы и мира на американском континенте — в противовес раздираемой войнами Европе — теперь распространялся на весь земной шар. Его целью было «сохранить в руках Соединенных Штатов основополагающее решение о допустимости мировой войны, в противовес Женевской лиги, а также Англии и Франции — двух европейских держав, доминирующих в Женевской лиге». (15)

Доктрина Стимсона 1932 года (известная также как доктрина Гувера-Стимсона) юридически закрепляла Пакт Бриана-Келлога 1928 года. Шмитт пишет: «После этого правительство Соединенных Штатов оставляло за собой право во всех частях земли отказывать в «признании» изменения собственности, если оно было связано с незаконным насилием. Это означало, что Соединенные Штаты, преодолевая различие между Западным и Восточным полушариями, претендовали на то, чтобы решать правильность и неправильность территориальных изменений на всей планете. Такая претензия затрагивала уже все пространственное устройство Земли. Теперь любая операция в любой точке Земли могла считаться делом Соединенных Штатов». (16)

Шмитт приводит слова президента Гувера (1928 год), на которые ориентировался госсекретарь Стимсон, обосновывая свою доктрину: «Акт войны в любой точке мира — это акт, который наносит ущерб интересам моей страны». О значении этой доктрины в международном праве Шмитт пишет: «Практика Jus publicum Europaeum стремилась разрешать конфликты в рамках системы равновесия; теперь они универсализировались во имя единства мира». В этой новой точке зрения Шмитт видел оправдание интервенции, «которое охватывало все важные политические, социальные и экономические вопросы на планете». Тем самым был завершен переход от самоизоляции к мировой интервенции. По словам Шмитта, «тогда, в начале Гражданской войны, Соединенные Штаты, находясь в изоляции, полностью занимали оборонительную позицию. Декларация 1932 года, напротив, стала новой доктриной, основанной на интервенции». (17)

Особую роль сыграла Панамская декларация от 3 октября 1939 года. Шмитт пишет: «В пределах зоны безопасности, установленной настоящей Декларацией для защиты нейтралитета американских государств, воюющие стороны не должны предпринимать враждебных действий. Линия этой зоны безопасности простирается на 300 морских миль в Атлантический и Тихий океаны по обе стороны от американского побережья». Это был новый вид определения театра военных действий в открытом море. Шмитт пишет: «В прошлом, когда говорили о доктрине Монро, обычно имели в виду только сухопутную часть Западного полушария и подразумевали, что океан является свободным морем, как это понималось в XIX веке. Теперь границы Америки распространялись и на море». Это была, по мнению Шмитта, новая, современная форма практики захвата моря (Seenahme) и ликвидация ее прежней формы. (18)

Окончательный вердикт политике изоляции был вынесен 31 марта 1941 года, когда на пресс-конференции в Белом доме было открыто объявлено «о смерти старой политики изоляции и нейтралитета». Представитель правительства США заявил: «Я не отрицаю, что в XIX веке сложились специальные правила нейтралитета, основанные на идее нейтралитета, и что эти правила были дополнены различными Гаагскими конференциями. Однако эти правила изжили себя. События, произошедшие после начала мировой войны, лишили их актуальности». (19)

В плену дилеммы: от Вудро Вильсона до Франклина Д. Рузвельта

Переход от самоизоляции к интервенции не был легким. Это в полной мере отразилось на политике двух американских президентов. Так, в своей речи 19 августа 1914 года, то есть сразу после начала Первой мировой войны, Вильсон «торжественно присягнул идеалу абсолютного, строгого, даже скрупулезного нейтралитета». Американцы должны быть беспристрастны в мыслях и делах и «избегать любых действий, которые могут быть истолкованы как благоприятные для какой-либо из воюющих сторон». Именно эта твердая позиция Вильсона привела к тому, что в ноябре 1916 года он был избран президентом на второй срок. Но в декларации от 2 апреля 1917 года «он формально и публично изменил эту позицию и заявил, что не только время, но и эпоха нейтралитета закончилась и что мир во всем мире и свобода народов оправдывают вступление Америки в европейскую войну». (20)

Чтобы подчеркнуть, «что переход от изоляции к интервенции связан с объективными силами и тенденциями, а не только с личным мнением и индивидуальными колебаниями Вильсона», Шмитт указывает на поразительное повторение той же ситуации, только не в 1917, а в 1939 году. В официальной декларации о нейтралитете от 5 сентября 1939 года Соединенные Штаты Америки «официально объявляют о традиционном понятии нейтралитета в межгосударственном международном праве, о строжайшей беспристрастности и равной дружбе со всеми воюющими сторонами». Параллельно с этим тогдашний американский президент Франклин Д. Рузвельт в своей речи в Чикаго 5 октября 1937 года заявляет, «что международной анархии и беззаконию, которые наблюдаются сегодня в мире, нельзя противостоять только простой изоляцией и нейтралитетом». (21)

Новая глобальная линия раздела: Железный занавес

Доктрина Трумэна 1947 года не входит в список документов, рассмотренных Шмиттом, хотя она является частью логического следствия развития Западного полушария от самоизоляции к мировой интервенции. В американской программе, озвученной президентом Трумэном перед обеими палатами Конгресса 12 марта 1947 года, США видели себя в роли защитника свободного общественного строя от коммунистической угрозы. Трумэн сказал: «Свободные люди мира надеются на нашу поддержку в сохранении их свобод. Если мы потерпим неудачу в осуществлении нашего руководства, мы поставим под угрозу мир во всем мире. Вместе с тем мы поставим под угрозу благополучие нашего собственного государства». Таким образом, продвижение демократии становится боевым термином мировой интервенции. Трумэн подчеркивает: «В настоящий момент почти каждая нация в мире должна выбрать между альтернативными образами жизни. Выбор слишком часто далеко не свободный. Один образ жизни основан на воле большинства и отличается свободными демократическими учреждениями, свободными выборами, гарантиями свободы личности, свободы слова и религии и свободы от политического притеснения. Второй образ жизни основан на желании меньшинства, насильственно наложенного на большинство. Он отличается террором и притеснением, управляемой прессой и подавлением личных свобод. Я полагаю, что Соединенные Штаты должны поддерживать свободные народы, которые сопротивляются агрессии вооруженного меньшинства или внешнему давлению. Я полагаю, что мы должны помочь в освобождении народов, чтобы они сами могли решать свою собственную судьбу». (22)

Знаменитая фултонская речь премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля (5 марта 1946) и доктрина Трумэна открыли дорогу Холодной войне. Глобальная линия Западного полушария получила свое новое название (Железный занавес) и приобрела идеологическую окраску: западной свободе была противопоставлена коммунистическая диктатура. Дух американского изоляционизма должен был раствориться в идейной борьбе между двумя мировыми системами, окончательно похоронив дилемму между изоляцией и интервенцией. Но произошло как раз обратное: теперь разделительная линия стала проходить не между Америкой и Европой, а между западом и востоком, приобретая глобальный масштаб и геополитический смысл. Убедительным аргументом в реализации проекта Трумена-Черчеля могло стать ядерное оружие, которое США первыми получили в руки и даже испытали его в Хиросиме и Нагасаки.

Но СССР в короткие сроки разработал собственную ядерную программу, успешно испытав 29 августа 1949 года свою собственную атомную бомбу. Мировая интервенция США натолкнулась на трудно преодолимую преграду: на атомный паритет двух мировых держав. Дальнейшая интервенция могла привести к новой, теперь уже ядерной войне, что стало очевидным во время Карибского кризиса. Дилемма между изоляцией и интервенцией вновь напомнила о себе: теперь каждый раз, готовя очередную интервенцию в защиту свободного мира, правительство США вынуждено убеждать народ, «что международной анархии и беззаконию, которые наблюдаются сегодня в мире, нельзя противостоять только простой изоляцией и нейтралитетом». Так было во время Холодной войны, так продолжается и сегодня, если вспомнить многочисленные операции США и НАТО по всему миру после развала Советского союза.

Диалектика изоляции и интервенции

Для Шмитта развитие Западного полушария от самоизоляции к мировой интервенции было ничем иным, как проявлением проблемы нового Номоса земли, возникшей в так называемую эпоху империализма, то есть в конце XIX и начале XX веков. В то время мир был охвачен растущим глобальным самоосознанием, «которое соответствовало растущему пространственному и политическому измерению нового глобального линейного мышления и современному масштабу построения индустриально-экономического пространства». В эту эпоху, отмечает Шмитт, «Западное полушарие оказалось перед грандиозной альтернативой», а именно между вызовами, связанных с появлением новых многообразных больших пространств (Großräume), и утверждением своего мирового господства, между монизмом (Monismus) и плюрализмом (Pluralismus), между монополией (Monopol) и полиполией (Polypol). Как отмечает Шмитт, диалектика этих противоречий поражала всех историков, юристов и ученых, наблюдавших за развитием Западного полушария с 1890 года. Чтобы подчеркнуть, насколько важна эта диалектика для понимания развития мира, Шмитт пишет: «Противоречия вытекают из нерешенной проблематики пространственного развития, которая содержит в себе необходимость выбора: либо признавать рядом с собой другие большие пространства, либо превратить войну прежнего международного права в глобальную мировую гражданскую войну». (23)

Таким образом, проблема нового Номоса Земли предстает у Шмитта как конфликт между двумя возможными вариантами развития Западного полушария с конца XIX века: между монизмом или плюрализмом, между монополией или полиполией, между глобальной претензией Америки на мировое господство, ведущей к мировой гражданской войне, или все же признанием, наряду с собой, других больших пространств. Фактически мы имеем дело с двумя логиками развития современного мироустройства: однополярным или многополярным миром, доминированием одной сверхдержавы Америки или сосуществованием нескольких Больших пространств.

При этом тезис Шмитта о глобальной мировой гражданской войне имеет принципиальное значение. Отказ признавать возле себя другие большие пространства — это прямая дорога к мировой интервенции, которая ведет к гражданским войнам в тех регионах, которые подверглись этой интервенции. За примерами далеко ходить не надо: Югославия, Ирак, Ливия, Афганистан, Иран, если не ставить в этот ряд Советский Союз, развал которого привел к кровавым гражданским войнам в большинстве бывших советских республик. Все без исключения специальные операции США с броскими названиями, проведенные в ряде стран во имя порядка и поддержания мира, закончились разрушениями, кризисом власти, миграцией населения, обнищанием населения.

Сегодня, в эпоху обострения мировых конфликтов, фундаментальный вопрос, поставленный Шмиттом в связи с дальнейшим развитием мира, стоит особенно остро, а именно: «созрела ли планета для глобальной монополии одной державы, или плюрализм организованных, сосуществующих больших территорий, сфер вмешательства и культурных образований будет определять новое международное право Земли». Сам Шмитт скептически относился к перспективе создания единого мирового государства. Еще в 1952 году он высказал удивительное по своей прозорливости замечание, которое гласит: «Если бы для нас сегодня не существовало иного взгляда на историю, кроме философской программы последних двух столетий, то вопрос о единстве мира действительно был бы давно решен. Тогда и двойственность сегодняшней мировой ситуации могла стать ничем иным, как переходом к планетарному единству на чисто технической основе. … Я в это не верю. … Но как планета остается больше, чем дилемма дуалистического вопроса, так и история остается сильнее любой философии истории, и поэтому я рассматриваю нынешнюю двойственность мира не как предварительную стадию перед его единством, а как переход к новому многообразию». (24)

От современных форм интервенции к гегемонистской системе равновесия

Интервенцию нельзя понимать только как военную операцию. Параллельно к доктринам США, давших им повод для вмешиваться в дела других государств по всему миру, Шмитт описывает политическую реализацию Западного полушария как зоны, свободной от войн. Главную роль здесь играл американский идеал запрета войны, (outlawry of war), который был успешно реализован на американском континенте и в дальнейшем должен был стать единым идеалом глобального Запада, где царят закон и мир. Естественно, Шмитт описывает этот идеал глобального мира не с точки зрения моралистов, а с точки зрения международного права.

Речь идет о современном типе интервенции, когда США вмешиваются во внутренние дела другого государства не военным путем, а с помощью договоров и соглашений с ними. Это можно считать основой политики «мягкой силы» (soft power). Сначала это были такие государства, как Куба, Гаити, Сан-Доминго, Панама и Никарагуа, которые формально были суверенными, но фактически в военном и экономическом плане зависели от США. Шмитт пишет: «Так возник современный тип интервенционистских договоров. При нем политический контроль и господство опирается на методы интервенции, тогда как территориальный статус-кво остается не тронутым. Контролирующее государство получает право вмешиваться в дела контролируемого государства в целях защиты независимости или обеспечения легитимности и законности правительства, а также по другим причинам, наличие которых оно само определяет по своему усмотрению. Это право на интервенцию обеспечивается наличием опорных пунктов, военно-морских баз и угольных складов, осуществлением военной оккупации, арендой земли и при помощи других форм как внутреннего, так и внешнего характера. Право на вмешательство обеспечивается опорными пунктами, флотскими и угольными базами, военными гарнизонами, арендой земель или иными средствами как внутри страны, так и за ее пределами. Право на вмешательство признается договорами и соглашениями, так что можно утверждать, что в чисто юридическом смысле здесь уже нет никакого вмешательства». (25)

Принцип невоенной интервенции, которую США успешно применяли на американском континенте, пригодился после Первой мировой войны, когда европейское право (Jus Publicum Europaeum) рухнуло, а вместе с ним рухнула и «Европейская системы равновесия», в основе которой лежали положения Вестфальского мирного договора 1648 года. Соединенные Штаты Америки, как новая сверхдержава, попытались заменить разрушенную систему другой системой равновесия, которая смогла бы удовлетворить американские, теперь уже глобальные интересы. Для описания этой системы Шмитт использует термин «гегемонистская система равновесия». Она возникла в Западном полушарии как новая форма интервенции и была опробована в Лиге наций. Это была именно Лига наций, где несколько американских государств заседали в Женеве в качестве суверенных, равноправных членов, но в равной степени зависели от США и находились под их контролем.

Тем не менее американская политика в Европе в межвоенный период, отмеченная дилеммой между самоизоляцией и интревенцией, оказалась недееспособной. Как известно, США не присоединились к Лиги наций. Вильсону, для которого создание этой организации было главным делом его жизни (воплощение идеала универсальной, охватывающей весь земной шар Лиги всеобщего мира), так и не удалось обеспечить большинство голосов в Сенате, чтобы ратифицировать Версальский договор. Шмитт пишет: «Лига наций не была представлена в Америке. Соединённые Штаты Америки, как ведущая держава, официально не были представлены в Женеве, однако в Женеве присутствовали представители восемнадцати американских штатов». Такое сочетание «официального отсутствия и фактического присутствия», отмечает Шмитт, выразилось в смешанном присутствии и отсутствии Америки в делах Европы, во многом определив судьбу Лиги наций. Ей так и не удалось предотвратить Вторую мировую войну. (26)

Но прецедент был создан. Это тот случай, утверждает Шмитт, когда «гегемония какой-либо одной силы, намного превосходящей всех своей мощью, удерживает в порядке многочисленные средние и мелкие силы». Обеспечив порядок в Западном полушарии, этот принцип должен был стать основополагающим и во всем мире. Таким образом, можно говорить о современном типе интервенции как об одном из главных основ американской гегемонии, которая служит — во имя мира во всем мире! — фактически лишь тому, чтобы юридически узаконить вмешательство в дела других государств. (27)

Вопрос лишь в том, насколько эффективна гегемонистская система равновесия для поддержания мирового порядка. Ей еще нужно доказать свою эффективность в управлении миром во имя мира. После Первой мировой войны под руководством Лиги Наций ей это явно не удалось сделать. Но и после развала Советского Союза, когда у Америки, став единственной супердержавой, появилась уникальная возможность обеспечить мир на всей планете, дела идут не лучшим образом. В этом отношении система равновесия на основе равенства всех сторон (на основе принципа Вестфальского мирного договора) имеет явное преимущество. Она уже дважды доказывала свою способность сдерживать войны и ограждать мир от самых ужасных войн на уничтожение. Речь идет о Европе с 16-го по 20-й век в рамках Европейского международного права (Jus Publicum Europaeum) и о биполярном мире в эпоху Холодной войны. Хорошо изучив переходный период от европейской системы равновесия к гегемонистской системе равновесия, Шмитт делает, пожалуй, самый главный свой вывод: гарантией мира является не отмена войны по принципу американского идеала outlawry of war, а ее сдерживание.

То, что может хорошо функционировать на региональном уровне (например, в рамках региональной империи или Западного полушария, ограниченного американским континентом), трудно реализовать на планетарном уровне. Так что скепсис Шмитта по поводу возможности Западного полушария охватить весь земной шар, то есть стать монопольной планетарной империей, вполне обоснован. Америке когда-нибудь придется признать, наряду с собой, существование других Больших пространств, чтобы избежать наступления мировой гражданской войны. О ней предупреждал Шмитт, и это предупреждение становится все более реальным: с каждой новой интервенцией США в Югославии, Ираке, Ливане, Афганистане, Иране.

1. Carl Schmitt, Der Nomos der Erde im Völkerrecht des Jus Publicum Europaeum, Duncker&Humbolt GmbH, Berlin, 5. Auflage 2011, S. 270.

2. Ebenda, S. 270.

3. Ebenda, S. 55-59.

4. Ebenda, S. 62.

5. Ebenda, S. 226, 256, 261.

6. Ebenda, S. 256.

7. Ebenda, S. 261-262.

8. Ebenda, S. 262.

9. Ebenda, S. 263-264.

10. Ebenda, S. 263-264.

11. Ebenda, S. 264.

12. Ebenda, S. 265.

13. Ebenda, S. 267-268, 270-271.

14. Ebenda, S. 281-282.

15. Ebenda, S. 255, 272.

16. Ebenda, S. 283-284.

17. Ebenda, S. 284.

18. Ebenda, S. 257-258.

19. Ebenda, S. 273.

20. Ebenda, S. 227, 271-272.

21. Ebenda, S. 272-273.

22. https://de.wikipedia.org/wiki/Truman-Doktrin#cite_ref-1

23. Schmitt, Der Nomos der Erde, S. 271.

24. Benoist, Alain de: Carl Schmitts „Land und Meer“, Verlag Antaios – Schnellroda, 2019, S. 68.

25. Schmitt, Der Nomos der Erde, S. 225.

26. Ebenda, S. 228, 270.

27. Ebenda, S. 161.