Высказывание президента Германии Франк-Вальтера Штайнмайера о войне в Иране, нарушающей международное право, вызвала в СМИ бурную реакцию, но не столько с критикой агрессивных действий Израиля и США, сколько с критикой самого президента. Еще один симптом кризиса немецкой демократии?
Напомним: Штайнмайер на юбилейном мероприятии в Министерстве иностранных дел 24-го марта 2026 года заявил, имея в виду войну в Иране: «Эта война противоречит международному праву — в этом нет никаких сомнений». Собственно, другого мнения и быть не могло. Но реакция общественности на заявление президента не была однозначной, на что обратил внимание в своей статье «Штайнмайер высказался о противоречии международному праву — и вдруг его заставляют замолчать» (29.03.2026) корреспондент Berliner Zeitung Харальд Нойбер. Он пишет: «То, что последовало за этим, было примечательно. Но не из-за той реакции, которую можно было ожидать — дискуссии о международном праве, о будущем правового порядка, о том, что означает нарушение западными демократиями норм, которые они сами же и установили. А из-за реакции, которая на самом деле последовала». (1)
Критики требуют, чтобы президент воздержался от комментариев
Уже на следующий день после заявления Штайнмайера прозвучали первые критические выстрелы в его адрес. Нойбер пишет: «Журнал Der Spiegel написал в заголовке, что Штайнмайер получил «похвалу из Тегерана и от партии АдГ». Лидер фракции ХДС/ХСС Йенс Шпан призвал федерального президента к «сдержанности» и заявил, что «проверка на соответствие международному праву» является прерогативой федерального правительства». Коллеги Нойбера по Berliner Zeitung расширили этот список критических замечаний в сторону президента.
Так, Клаус Бахманн в своей статье под названием «Приверженцы международного права против сторонников реальной политики: заявление Штайнмайера по Ирану раскололо Берлин» (06.04.2026) пишет: «После заявления Штайнмайера в Интернете разразилась буря (хотя там это происходит почти каждый час), в основном по поводу того, о чем Штайнмайер умолчал. Газета Jüdische Allgemeine опубликовала краткое резюме всех обвинений: Штайнмайер не подверг критике иранских мулл, не осудил нападение ХАМАС 7 октября, не упомянул о том, что Иран угрожает Израилю уничтожением; кроме того, Штайнмайер не вызывает доверия из-за своей прежней политики в отношении России. «Молодец, лев!», говорили раньше». (2)
Бобан Дукич в своей статье «Теневой министр фон Бельвю: Был ли эгоистичный поступок Штайнмайера конституционным?» добавляет: «Израильский посол Рон Просор подверг Штайнмайера резкой критике в газете Frankfurter Allgemeinen Zeitung. Он обвиняет главу государства в том, что тот придерживается устаревших стереотипов и не понимает реалий дипломатии». «Если достаточно долго разговаривать друг с другом, в конце концов всё наладится. Это прекрасная мысль. Но есть один нюанс. Она не работает с людьми, которые вообще не хотят разговаривать, разве что для того, чтобы выиграть время и заправить ракеты», — говорит Просор». (3)
«В некоторых комментариях эта тема была еще больше обострена: Штайнмайер якобы превысил свои полномочия, нарушил принцип нейтралитета и устроил себе эго-трип, — отмечает Нойбер и приходит к следующему выводу: Таким образом, рамки дискуссии были определены: речь идет не о споре о том, что в войне правильно, а что неправильно — речь идет о компетенции, этикете и, в подтексте, о вине по принципу принадлежности (Kontaktschuld)». Для него такая реакция — это гораздо больше, чем «внутриполитическая стычка»: «В ней кроется история о том, что можно говорить в Берлинской республике и кому позволено что-то говорить, а также о том, в каком состоянии находится так называемый Запад, основанный на ценностях, когда ответом на призыв соблюдать международное право становится: «Заткнись, аплодируют не те, кому надо»».
Друг моего врага — тоже мой враг
Так в грубой форме можно описать суть критики в адрес президента: он виноват уже в том, что его высказывание вызвало одобрение со стороны Тегерана и АдГ. Нойбер, описывая эту ситуацию, использует понятие «вина по принципу принадлежности», объединяя его со статьей в журнале Spiegel. Он пишет: «Здесь дело принимает неприятный оборот. Ведь самым действенным оружием против Штайнмайера было не конституционное право. Им оказался контекст. Журнал Spiegel вышел с заголовком о том, что Штайнмайер получает «похвалу из Тегерана и от партии АдГ. С чисто информационной точки зрения это верно. Министр иностранных дел Ирана Арагчи похвалил Штайнмайера в X. Сопредседатель партии «Альтернатива для Германии» (АдГ) Групалла сказал: «В этом случае он оказался прав». И то, и другое действительно произошло. Но вынос этих фактов в заголовок создает подтекст, выходящий за рамки самой новости: тот, кто говорит то же самое, что Иран и партия «Альтернатива для Германии», вызывает подозрения. Высказывание оценивается не по его содержанию, а по тому, какие аплодисменты оно вызывает».
Разве это не схема «друг-враг», описанная Карлом Шмиттом? Деление мира на «друзей» и «врагов», как тяжелое колониальное наследие западной цивилизации, проявило себя в данном случае с полной силой. Это очевидно и для Нойбера: «Реакция на его речь — призывы к сдержанности, обвинения по принципу принадлежности к мнению Тегерана и партии «Альтернатива для Германии», перевод разговора по существу в вопрос о компетентности — говорит больше о состоянии немецкой культуры публичных дебатов, чем о федеральном президенте. Она свидетельствует о том, что общественность испытывает всё большие трудности с тем, чтобы проводить различие между содержанием заявления и личностью тех, кто с ним соглашается».
Впрочем, это далеко не единичный случай. Замена предметной дискуссии на обвинения в причастности к нежелательным элементам (правым популистам, теоретикам заговора, понимателям Путина и т. д.) сегодня мало кого удивляет. Это давно стало нормой культуры публичных дебатов.
И все же: о чем президент может говорить открыто, не вызывая критику в свой адрес?
Нойбер уделяет этому вопросу особое внимание. Первое, говоря о том, что война в Иране нарушает международное право, Штайнмайер выражает преобладающее мнение в международном правоведении, в том числе по отношению к обоснованию со стороны США: якобы им угрожает непосредственное нападение со стороны Ирана. Итак: «Он изложил господствующее учение. Можно с ним не соглашаться, но нельзя утверждать, что он говорил ерунду».
Во-вторых, подчеркивает Нойбер, президента, согласно Основного закона (Статья 54 и далее), нельзя относить к какой-либо из трёх классических ветвей власти: в теории государственного права он рассматривается как «власть sui generis», не входящая в сферу повседневной деятельности правительства. Его роль носит представительный и объединяющий характер. Но «представительный и объединяющий» не означает «безмолвный». Кроме того, Нойбер ссылается на правоведа Кристиан Песталоцца, который отрицает в высказывании президента нарушение закона: «Он подчеркивает, что выступления федерального президента не требуют одобрения со стороны федерального правительства. Он даже намекает на законное «распределение обязанностей»: президент может говорить то, о чём правительство не говорит по дипломатическим соображениям. Это не является нарушением Конституции — это взаимодействие различных ролей, как того требует Основной закон».
Вывод Нойбера: «То, что здесь представлена как конституционная дискуссия, на самом деле является политическим давлением: глава государства должен молчать не потому, что его заявление неверно или недопустимо, а потому, что оно неудобно».
Неудобная правда о двойных стандартах
Нойбер не использует понятие «двойные стандарты», но их присутствие в случае с высказыванием Штайнмайера очевидно. Он пишет: «Франк-Вальтер Штайнмайер в своей речи в Министерстве иностранных дел не сказал ничего, что не подтверждалось бы господствующей доктриной международного права. Он не сказал ничего, что запрещено Основным законом. Он не сказал ничего, что Федеральный конституционный суд мог бы расценить как превышение полномочий. Он сказал то, что неудобно — для федерального правительства, для трансатлантических отношений, для самооценки Запада, который с удовольствием считает себя стражем основанного на правилах порядка, но не любит, когда ему напоминают об этом — в случае нарушения этих правил ближайшими союзниками».
Западу приходится выбирать между своими ценностями и международным правом, то есть сталкиваться с дилеммой, которая преследует Запад с его миссией защиты мирового порядка, основанного на правилах. Мерц говорит об этой дилемме, имея в виду, разумеется, все авторитарные режимы, включая Россию: «Мы видим, что меры и шаги в рамках международного права — которые мы, впрочем, неоднократно предпринимали в последние десятилетия — явно не дают никакого результата в отношении режима, который ведет ядерную гонку вооружений и жестоко угнетает собственный народ». Нойбер перекладывает эту дилемму непосредственно на Иран: «Это удивительно честное высказывание. Оно отражает настоящую дилемму. Иранский режим — это жестокая теократия, которая угнетает женщин, казнит оппозиционеров и финансирует террористические группировки. Желание не допустить, чтобы этот режим получил атомную бомбу, вполне оправдано. Вопрос, достаточно ли для этого дипломатических средств, вполне уместен».
«Но дилемму нельзя разрешить, добавляет Нойбер, если игнорировать право. Международное право не знает исключений для особо неприятных режимов. В нем нет положения, гласящего: запрет на применение силы действует, за исключением случаев, когда те, на кого нападают, совсем уж плохие. Это можно считать слабостью системы. Но в то же время это и её главная сила. Ведь право, которое действует только в том случае, если это удобно, — это уже не право. Это лишь предлог».
Собственно, так оно и происходит, подтверждая торжество двойных стандартов Запада. Пример тому — война в Ираке. Нойбер пишет: «Когда в 2003 году США напали на Ирак, оценка с точки зрения международного права была столь же однозначной — и столь же неудобной. Герхард Шредер тогда сказал «нет», и он поступил правильно. Но и тогда дискуссия велась не по существу, а вокруг вопроса, можно ли так поступать с «американскими друзьями». Сходство поразительно. И оно приводит к неудобному выводу: если «основанный на ценностях Запад» защищает свои ценности только тогда, когда они не противоречат интересам ведущей державы, то это не ценности. Это предпочтения. А предпочтения подлежат обсуждению».
Другими словами, открытым для обсуждения остается вопрос, можно ли бомбить «плохие» режимы, когда Запад защищает свои ценности и дипломатических средств для этого не хватает? В этом смысле для Запада с его ценностями авторитарные режимы представляют собой экзистенциальную угрозу, оправдывая тем самым возможность применения военной силы в форме превентивного удара. Так что бомбардировка Ирана, желающего получить атомную бомбу, в глазах США и Израиля — вполне оправданное действие, пусть даже вопреки мнению подавляющей части правоведов. Тем самым, говоря образно, они открыли ящик пандоры. Ведь закон должен быть одинаковым для всех, то есть превентивный удар в связи с потенциальной угрозой теперь вполне может приобрести легитимный статус в международных отношениях и использоваться для разрешения других международных конфликтов: в Европе, в Южно-Китайском море, в Северном Ледовитом океане и т. д. Как говорится: нападение — лучшая защита.
По традиции неудобных речей президентов
Нойбер, предлагая задуматься об урок конфликта между президентом и правительством, ссылается на бывшего президента Германии Рихарда фон Вайцзекера. В 1985 году он сказал: «Тот, кто закрывает глаза на прошлое, становится слепым к настоящему». Нойбер перефразирует это высказывание: «Кто закрывает глаза на международное право, когда оно становится неудобным, тот становится слепым к будущему. Ведь международный порядок, в котором право действует только тогда, когда этого хотят сильные мира сего, не является порядком. Это договоренность по принуждению. А договоренности по принуждению, как показывает опыт, не приносят ничего хорошего».
Имея Рихарда фон Вайцзекера здесь возникла не случайно: он находится в списке тех президентов, которые оставили в послевоенной истории Германии заметный след. Нойбер пишет: «Поучительно рассмотреть высказывание Штайнмайера в контексте истории. Ведь представление о том, что федеральный президент должен держаться в стороне от спорных вопросов, не выдерживает исторической проверки. 8 мая 1985 года Рихард фон Вайцзекер выступил со своей знаменитой речью по случаю 40-й годовщины окончания войны, в которой он назвал этот день «Днем освобождения». В то время это было далеко не само собой разумеющимся. Это было политическое вмешательство в историческую дискуссию, разделившую Федеративную Республику. Гельмут Коль был не в восторге. Ассоциации переселенцев, которые придерживались ревизионистских взглядов на историю, были возмущены. Тем не менее Вайцзекер выступил — и его речь стала одним из важнейших событий послевоенной Германии. Никто всерьез не обвинил его в превышении полномочий».
Нойбер, прослеживая «традицию неудобных речей президентов, называет еще два имени. Он пишет: «26 апреля 1997 года Роман Херцог выступил в отеле «Адлон» со своей «Рук-речью», в которой он обвинил немецкое общество в «застое реформ» и «параличе» и призвал к коренному изменению менталитета. Это было активное вмешательство в текущую политику — гораздо более конкретное и прямое, чем всё, что говорил Штайнмайер. Герцог косвенно критиковал правительство Коля, он критиковал профсоюзы, он критиковал общество в целом. Речь была встречена с восторгом. И здесь тоже не было никаких обвинений в превышении полномочий. «Хорст Кёлер ушел в отставку в 2010 году после того, как его высказывание о зарубежных миссиях бундесвера — он намекнул, что здесь могут играть роль экономические интересы — было расценено как нарушение табу. Но даже в случае с Кёлером речь шла не о нарушении конституционных норм, а о политическом давлении».
Характерной чертой всех этих выступлений является независимый взгляд на события, свободный от политической конъюнктуры — неудобный для правительства, но понятный и приемлемый для большинства немецких граждан. Президент предстает здесь в качестве совести нации, чутко реагирующего на проблемы и запросы общества. Но для этого он должен освободиться от роли «теневого комиссара» правительства и быть достаточно мужественным, чтобы не поддаваться политическому давлению. Далеко не всем это под силу, особенно если учесть, что как раз правящие партии и определяют, кто в Германии должен стать президентом. Штайнмайер открыто высказался о войне в Иране, вступив в конфликт с правительством. Будет ли это расценено как историческая заслуга президента или, наоборот, останется в памяти общества как его политическая ошибка, рассудит история.
Вряд ли к «неудобным» президентам можно отнести Йоахима Гаука, который позволил себе назвать сторонников Национально-демократической партии Германии «чудаками» и призвать граждан «выйти на улицы и указать этим чудакам на их место». Естественно, как президент он имел законное право на такое высказывание, и Федеральный конституционный суд еще раз утвердил такое право: «Как именно действующий президент выполняет свои представительские и интеграционные функции, в принципе решает он сам». Но его желание поставить сторонников НДП на место было скорее концентрированным выражением официальной политики, чем независимым мнением политика, который должен быть выше политической конъюнктуры. Это совсем не то, что имел в виду Нойбер, говоря о «традиции неудобных речей президентов».
Так какой президент нам нужен: удобный или неудобный?
Для Нойбера главный вопрос заключается не в том, имел ли право президент высказаться, а в том, почему так трудно высказать то, что очевидно? Ответ напрашивается сам собой: если сам президент должен постоянно оглядываться на правительство, чтобы не сказать что-то лишнее, то что говорить о простых гражданах? Конечно, можно говорить о кризисе немецкой демократии, где в результате разного рода ограничений подрывается одна из главных основ любой демократии — свобода мнения. Но есть еще одна истории, которая во многом объясняет, почему в Германии так трудно высказать то, что очевидно: политическая элита Германии не доверяет своему народу, не верит в его здравый смыл и политическую зрелость.
Дело не только в процедуре выбора президента: референдумы и другие элементы прямой демократии относятся в Германии скорее к исключениям, чем к правилу — в отличие от соседей, например, Швейцарии, где правительство настолько доверят своему народу, что зачастую решение сложных проблем перекладывает на плечи избирателей. Недоверие политической элиты Германии своему народу — это своего рода расплата за прошлое. Гитлер пришел к власти демократическим путем: Веймарская конституция предусматривала прямые выборы президента, что привело к дестабилизации республики. После Второй мировой войны основатели Федеративной Республики не хотели, чтобы глава государства, позиционируя себя как непосредственный представитель народа, ставил себя выше парламента. Они строили парламентскую демократию, а не президентскую систему.
Но более сложная задача состояла в другом: в демократизации немецкого общества. В ФРГ за перевоспитание немецких граждан отвечала американская программа Re Education, главная задача которой состояла в том, чтобы интегрировать западных немцев в западную демократию. О долгом и, казалось, успешном пути к западной демократии поведал в своей книге «Долгий путь на Запад — История Германии II: от «Третьего рейха» до воссоединения» историк Август Винклер.
После объединения Германии политическая элита ФРГ с не меньшей энергией взялась за «демократизацию» Восточной Германии, но натолкнулась на сопротивление. Западные и восточные немцы не сошлись в понимании о том, что такое истинная демократия. Это можно легко проследить, например, в книге Дирка Ошманна, «Восток» — это западногерманское изобретение», ставшей бестселлером. В Восточных землях стала зреть мирная революция, формируя к политическим деятелям свои требования. Центром революционного движения стал Дрезден. Если внимательно заглянуть в программные тезисы АдГ и сравнить их с требованиями сторонников мирных демонстраций Пегиды, то между ними можно найти очень много схожего.
Судя по всему, АдГ, став главной оппозицией правящим партиям, уловила главную тенденцию в настроении немецкого общества: время политического опекунства прошло. В условиях небывалого кризиса, который охватил Германию вместе с Европой, без прямого вмешательства граждан в конкретную политику уже не обойтись. Прямые выборы президента, как и в целом более активное применение элементов прямой демократией, стали требованием времени и одним из главных лозунгов АдГ.
В 2021 году АдГ уже выходила с предложением перейти к прямым выборам президента. Оно было отклонено: против выступили представители всех так называемых народных партии. Это и понятно. Если раньше эти партии еще можно было отличить друг от друга, то в последнее время их общая политика смещается в сторону одной общей линии, где желтое трудно отличить от черного, а зеленое от красного. Формирование больших коалиций подорвало конкуренцию между правящими партиями, заменив ее поиском политического консенсуса. Не этим ли они и создали себе мощного конкурента в лице АдГ, выстроив против альтернативной партии пожарную стену?
Теоретически президент мог бы стать третейским судьей в давно назревшем политическом кризисе, оставаясь, согласно Основного закона, внепартийной фигурой и не вмешиваясь в дела правительства. Но для этого ему необходимо освободиться от политического давления со стороны правящих партий, то есть получить прямой мандат на «неудобную речь» от народа. Но пока уже само обсуждение кандидатуры будущего президента становится предметом политического торга, где главное слово, естественно, остается за правящими партиями.
Похоже, новые выборы президента могут стать новой пробой на прочность единства правящих партий в их противостоянии оппозиции: АдГ вновь выступила за прямые выборы президента, которые состоятся в будущем году. Предвыборная кампания началась. Штайнмайер, желая этого или нет, своим заявлением о войне в Иране подлил масла в огонь в предстоящую — непременно жаркую — дискуссию. Но эта дискуссия уже не ограничится обсуждением процедуры выборов — речь наверняка пойдет о судьбе немецкой демократии.
