Восточная политика была прагматичной, достаточно суверенной и преследовала прежде всего сугубо национальные интересы Германии. Тем не менее — вопреки нападкам со всех сторон — она оказалась успешной. Или, все же, именно поэтому?

Дружеские отношения социал-демократов с российским руководством давно стали предметом особого — далеко не дружеского — внимания официальных СМИ, задолго до войны на Украине. Более того, под критику попала сама Восточная политика Вилли Брандта. Справедлива ли такая критика? Федеральное агентство по политическому образованию доверило разобраться с этим вопросом Герману Венткеру, немецкому историку и руководителю берлинского отделения Института современной истории. Что он и делает в своей статье «Наивность? Преемственность и изменения в социал-демократической политике разрядки» (июль 2022). (1)

Статья оставляет двоякое впечатление. Несмотря на глубокий анализ обстоятельств, связанных с успехом Восточной политики в эпоху разрядки напряженности, Венткер тем не менее не видит оснований для ее продолжения — по крайней мере до окончания войны на Украине. Как будто нет параллелей между конфликтом между атомными державами США и СССР в эпоху Холодной войны и разворачивающейся сегодня конфронтацией между коллективным Западом и Россией, способной, как и в случае с Карибским кризисом, привести к третьей мировой войне. В итоге Венткер готов оправдать курс немецкого правительства на милитаризацию и дальнейшую конфронтацию с Россией. В конце статьи он пишет: «Средства, которые Федеративная Республика Германия намерена выделить на нужды армии, были значительно увеличены. В поисках безопасности Германия (и НАТО) теперь полагаются не на Россию, а на страны Восточной и Центральной Европы. Оппозиция к империи Путина стала важным политическим фактором. Пока война продолжается, можно оставить все как есть, но после ее окончания федеральное правительство вместе со своими партнерами по НАТО должно будет вновь пересмотреть свои отношения с Россией – без наивности и с учетом политических реалий».

Но так ли уж прав ученый, делая выводы на основе своего же анализа? Не кроется ли в них конъюнктурный запрос официальной политики? Приведенные им исторические факты можно интерпретировать по-разному, в том числе как доказательство исторической реальности Восточной политики — какой она была в эпоху разрядки напряженности и какой она может стать сегодня.

Восточная политика была реальной политикой

Венткер хорошо отразил всю прагматичность и реализм Восточной политики. Главная цель этой политики состояла в том, чтобы объединить Германию, то есть фактически признать существование ГДР, вопреки курсу внешней политики ФРГ с 1955 по 1969 год под названием доктрина Галлштайна. Согласно этой доктрине, которой строго придерживались ХДС и ХСС, под вопрос ставились дипломатические отношениy с любым государством, признающим независимость ГДР. Венткер пишет: «Политика интеграции с Западом, которую продвигал канцлер Конрад Аденауэр (ХДС) после основания Федеративной Республики, поначалу не находила поддержки у оппозиционной СдПГ. Несмотря на неприятие Советского Союза с его системой правления и идеологией, СдПГ по-прежнему ставила воссоединение Германии в центр своей внешнеполитической концепции и деятельности».

Для достижения своей главной цели СДПГ предпринимает вполне прагматичные шаги. Первое, социал-демократы признают реалии послевоенного времени, связанные со строительством единой Европы и укреплением трансатлантических отношений. Венткер пишет: «Ситуация постепенно изменилась во второй половине 1950-х годов, в частности, с одобрением СдПГ Римских договоров 1957 года (договоры, заложившие основу современного Европейского союза, прим. автора). Однако кардинальное изменение произошло после выступления Герберта Вехнера в Бундестаге 30 июня 1960 года. В нем он от имени СдПГ высказался в поддержку европейской и атлантической системы договоров как «основы всех усилий немецкой внешней политики и политики воссоединения»; кроме того, он выступил от имени своей партии «в защиту свободных демократических прав и существующего порядка [и] одобрил оборонную стратегию страны».

Три года спустя со знаменитой речью в Евангелической академии в Туцинге выступает Эгон Бар (SPD), наметив контуры новой восточной политики социал-демократов, получившей свое собственное имя: «Изменения через сближение». Основная идея новой политики была лишена каких-либо иллюзий. Во-первых, она отражала новый поворот в мировой политике, начало которому положил Карибский кризис. Естественно, новая тенденция в мировой политики не могла пройти мимо Германии, на что указал в своей «овеянной легендами» речи Бар. «Пресс-секретарь мэра Берлина Вилли Брандта заявил, что немецкий вопрос может быть решен только совместно с Советским Союзом и в соответствии со «стратегией мира», объявленной несколькими днями ранее президентом США Джоном Ф. Кеннеди», цитирует Венткер Бара и добавляет к сказанному: «При этом Вилли Брандт и Эгон Бар вовремя распознали, что после Кубинского кризиса 1962 года в мировой политике наметились признаки разрядки, которые требовали изменения курса и в политике Германии».

Во-вторых, определяя взаимоотношения между Германией и СССР, Бар в своей речи четко указал на принцип невмешательства во внутренние дела других государств, признавая тем самым статус-кво социалистического блока. Это был еще один кивок в сторону реальной политики. Венткер пишет, цитируя Бара: «Что касается Германии, она исходила из того, что «зона советского влияния не должна быть нарушена», из чего следовало, что «любая политика, направленная на непосредственное свержение режима, обречена на провал».

Оставалось надеяться лишь на то, что советский режим, так «нелюбимый» социал-демократами, сам рухнет — в силу своей слабости. Это и откроет дорогу к объединению Германии. Венткер вновь обращается к речи Бара: «Поэтому изменения возможны только «в условиях существования на данный момент ненавистного режима», стена является «признаком слабости […], страха и инстинкта самосохранения коммунистического режима». И далее: «Вопрос в том, есть ли возможность постепенно развеять эти вполне обоснованные опасения режима до такой степени, чтобы ослабление границ вместе со стеной стало практически осуществимым, поскольку риск станет приемлемым. Эту политику можно сформулировать следующим образом: перемены через сближение».

Венткер раскрывает тем самым суть идеи Восточной политики: «Признать нелюбимый статус-кво, чтобы создать климат, который постепенно мог бы привести к воссоединению, – такова была философия, лежащая в основе этой формулы».

На руку Восточной политики социал-демократов сыграло и изменение стратегии НАТО согласно доктрины Хармеля, открывшей в Европе дорогу к дипломатии вместо военной конфронтации. Венткер пишет: «НАТО также отреагировала на этот «поворотный момент», утвердив 14 декабря 1967 года доклад Хармеля, названный в честь министра иностранных дел Бельгии Пьера Хармеля. В пункте 5 этого документа содержалось заявление о том, что трансатлантический альянс выполняет две функции: он должен обеспечивать военную безопасность и проводить политику разрядки. Военная безопасность и разрядка не противоречили друг другу. Брандт, к тому времени ставший министром иностранных дел в большой коалиции, высоко оценил доклад как «очень содержательный документ о будущих задачах, в частности о политических задачах альянса».

Но ближе всех к реальной политике, лишенной моральных и идеологических иллюзий, был, пожалуй, выбор идеологов Восточной политики в пользу европейской политики безопасности на основе военного баланса. В основе этого выбора лежало глубокое понимание геополитики и проблем войны и мира, прежде всего со стороны Гельмута Шмитда, чем он всегда привлекал слушателей в его многочисленных интервью. Венткер пишет по этому поводу: «Несмотря на то, что Восточная политика социал-либеральной коалиции и без того находилась в центре внимания, она не пренебрегала вопросами безопасности. Гельмут Шмидт, который в правительстве Брандта возглавлял министерство обороны, в 1969 году опубликовал книгу «Стратегия равновесия. Немецкая политика мира и мировые державы». В ней он отметил: «Основой любой политики безопасности является поддержание европейского военного равновесия. Безопасность Западной Европы и перспективы успеха нашей политики разрядки зависят от сохранения баланса политических, экономических и военных сил, действующих в Европе и влияющих на Европу извне».

Этим во многом объясняется настойчивое стремление Шмидта увеличить военный бюджет Германии. Венткер пишет: «Как министр обороны он не сомневался в том, что Бонн должен по-прежнему нести значительные расходы, в том числе в рамках НАТО. Когда в декабре 1970 года на заседании Совета НАТО была принята «Европейская программа укрепления обороны», предусматривавшая выделение в последующие годы дополнительных 3,5 миллиарда немецких марок, Федеративная Республика Германия взяла на себя половину расходов».

Более понятной становится и позиция Шмидта к «Двойному решению НАТО» (1979), а также его отношение к массовым протестам в Германии, вызванных размещением в Западной Европе американских ракет — в ответ на размещение в Восточной Европе советских ракет SS-20. Речь шла не о гонке вооружений, а о сохранения военного баланса в Европе, в лучшем случае — о взаимном разоружении, что, впрочем, прошло мимо понимания идейными вдохновителями движения за мир. Венткер пишет о той сложной политической ситуации особенно подробно. В частности: «Когда в 1975 году западные эксперты заметили массивное наращивание советского вооружения в области ядерного оружия средней дальности, в частности ракет SS-20, в Бонне зазвучали тревожные сигналы. Эти системы вооружений не были включены в американо-советские соглашения об ограничении вооружений в области ядерного оружия большой дальности и угрожали только Западной Европе, но не США. С точки зрения Западной Германии, это создавало угрозу «освобождения» Западной Европы от американского ядерного зонтика; также возрастала опасность шантажа для стран НАТО, расположенных в этом регионе. Гельмут Шмидт, который мыслил в категориях баланса военных сил, обратил внимание на эту проблему 28 октября 1977 года в своей речи в Лондоне и потребовал, чтобы НАТО не допускала возникновения диспропорций ни в области обычных, ни в области тактических, ни в области стратегических ядерных вооружений. Поэтому Запад должен был либо наращивать вооружения средней дальности, либо, что было для него более предпочтительным, побудить Восток к разоружению. Хотя тогда это еще не осознавалось, тем не менее первый шаг к принятию Двойного решения НАТО 12 декабря 1979 года был сделан. В нем НАТО угрожала разместить в течение следующих лет собственное ядерное оружие средней дальности в отдельных странах, включая Федеративную Республику Германии; одновременно все это было увязано с успехом проводимых переговоров по разоружению между США и Советским Союзом. Несомненно, Шмидт предпочел бы одновременное разоружение на Востоке и Западе, чтобы продолжить политику разрядки; в то же время он был готов «перевооружиться», если переговоры зайдут в тупик».

В своей книге «Вне службы» (2008) Шмидт посвятил немало страниц дискуссии с пацифистами, считая их позицию ошибочной. В частности, он пишет: «История двойного решения НАТО остается наглядным примером того, что даже в демократическом обществе моральные эмоции, смешанные с демагогией, могут стать достаточно сильными, чтобы отодвинуть на второй план взвешенный разум». (2)

В конечном счете, Шмидт стал жертвой своей твердой позиции, проиграв пацифистам в рядах собственной партии: ему пришлось уступив место канцлера представителю оппозиции, христианскому демократу Гельмуту Колю. Тем не менее его вклад в разрядку напряженности в Европе неоспорим. Баталии вокруг Двойного решения НАТО во многом определили ход разрядки напряженности. Более того, массовое движение против размещения американских ракет в Европе принято считать поворотным моментом в Холодной войне. В 1987 году был подписан Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, восстановив в Европе военный баланс, причем не через гонку вооружений, а через разоружение. Мечта Шмидта исполнилась, лишний раз доказывая, что более надежная гарантия мира — это не гонка вооружений и стремление к гегемонии, а поддержание военного баланса.

Восточная политика была в первую очередь национальной политикой

Главная цель Восточной политики (объединение Германии) неизбежно толкали ФРГ в орбиту тесного содружества с Россией. Национальные интересы страны, пусть даже вопреки традиционным опасениям других европейских стран, выходили на первый план. Прямые отношения с Москвой, развитие экономических отношений, создание атмосферы доверия через признание статуса кво и невмешательство во внутренние дела СССР способствовали реализации стратегии под названием «Изменения через сближение», итогом которой и должно было стать решение немецкого вопроса.

Естественно, крен ФРГ в сторону национальной политики не мог не вызывать опасений со стороны других европейских стран. Призрак немецко-российского альянса, способного во многом определять европейскую политику и даже перекраивать карту Европы, не улетучился вместе с поражением Германии во Второй мировой войне. Опасения остались, и для Венткера они стали поводом показать всю сложность Восточной политики в стадии ее реализации.

В частности, он пишет: «Переговоры в Москве, которые с конца января 1970 года Бар, новый секретарь в Канцелярии федерального канцлера, вел лично с Громыко, привели 7 августа 1970 года к подписанию Московского договора – договора об отказе от применения силы на основе статус-кво. Бар в основном добился своего: мирные изменения границ и воссоединение не были исключены договором, федеральное правительство обеспечила себе неофициальное право голоса в проводившихся в то время переговорах по Берлину между бывшими четырьмя державами-победительницами, а Москва разрешила Бонну заключать дальнейшие договоры, прежде всего с Польшей, Чехословакией и ГДР. … Хотя это соответствовало интересам Польши, тем не менее сам факт, что Федеративная Республика Германия и Советский Союз приняли решение по одному из ключевых вопросов, представляющих интерес для Польши, мог вызвать воспоминания о Рапалло и пакте Гитлера-Сталина. Принцип, согласно которому сначала достигаются соглашения с Москвой, чтобы потом они исполнялись странами Восточного блока, сильно задевал эти страны, поскольку сигнализировал: для Федеративной Республики Германии они — державы второго сорта». (3)

Но для сближения ФРГ и ГДР такой принцип играл решающую роль, приближая конечную цель Восточной политики. Венткер пишет: «Здесь не место для подробного описания последующих переговоров и соглашений. Среди них можно назвать Варшавский договор, подписанный 7 декабря 1970 года, Берлинское соглашение от 3 сентября 1971 года, Транзитное соглашение от 17 декабря 1971 года, Межгерманский договор о транспорте от 26 мая 1972 года и базовый Межгерманский договор от 21 декабря 1972 года. Необходимым условием для заключения межгерманских договоров – в основном на условиях Западной Германии – было прежде всего то, что руководство Восточной Германии, которое считало советские уступки слишком большими, имело крайне ограниченные возможности для маневра: ведь для Москвы отношения с Бонном были настолько важны, что она всегда держала Восточный Берлин на коротком поводке. Бар прекрасно это понимал, поэтому иногда, когда переговоры между двумя частями Германии заходили в тупик, он мог подключить Москву и таким образом заставить Восточный Берлин пойти на уступки. … На основе договоренности с Советским Союзом он хотел заключить с ГДР рамочный договор, который, с одной стороны, принес бы ГДР «полную правосубъектность», а с другой, установил бы особые отношения с Федеративной Республикой Германии».

Позитивное влияние Восточной политики в целом на атмосферу в Европе, на ее экономическое развитие не вызывает сомнения. Венткер пишет: «Нормализация отношений Федеративной Республики Германия с ГДР и странами Восточного блока принесла немцам пользу в том смысле, что благодаря ей удалось активизировать общение, в том числе между западными и восточными немцами, улучшив их межличностные контакты. Кроме того, благодаря договорам удалось значительно расширить экономический обмен между Западной Германией и Восточным блоком, в частности с Советским Союзом, начиная практически с нуля; между 1970 и 1972 годами были заключены первые сделки по строительству газопроводов между советской стороной и крупными западногерманскими предприятиями. С тех пор Федеративная Республика Германия закупала у Советского Союза все больше и больше природного газа, что впоследствии, в период обострения отношений между Востоком и Западом, вызвало критику со стороны США. Впрочем, в 1970-х и 1980-х годах еще нельзя было говорить о зависимости: в 1982 году доля советского природного газа в потреблении Западной Германии составляла всего 20 процентов. Кроме того, федеральное правительство, осознав проблему, в мае 1980 года установило для советского газа верхний потолок в 30 процентов».

Что хорошо для Германии, как экономического локомотива Европы, то хорошо и для всех европейских стран. Это еще один урок Восточной политики.

Восточная политика была во многом еще и независимой политикой

Укрепление экономических и дипломатических отношений с Кремлем делали внешнюю политику ФРГ, а в дальнейшем и объединенной Германии более независимой от США. Далеко не случайно она наталкивалась не только на критику, но и на довольно холодный прием немецких руководителей в Вашингтоне. Венткер эту тенденцию отразил в понятии «Параллельная внешняя политика», отметив в ней стремление правительства Брандта выстроить свои собственные, выходящие за рамки общей политики Запада отношения с Кремлем.

Такая политика проявила себя уже в период массового движения в ФРГ против размещения американских ракет в рамках Двойного решения НАТО. Венткер пишет: «Именно движение за мир в Федеративной Республике, желая предотвратить угрозу перевооружения, поставило под сомнение Двойное решение НАТО. В этой ситуации в правящей коалиции возникло разногласие по вопросам безопасности. В то время как СвДП продолжала поддерживать оба компонента Двойного решения НАТО, в значительной части партии СдПГ нарастала критика политики США и симпатия к позиции движения за мир. Кроме того, председатель партии Брандт и федеральный секретарь СдПГ Бар начали проводить «Параллельную внешнюю политику», совершая поездки в Москву и Восточный Берлин: оба придерживались Двойного решения НАТО, но с большим пониманием относились к советской стороне, тем самым публично подтверждая свою серьезную готовность к переговорам».

Но что состояло за этим особым пониманием советской стороны, так необходимого Брандту и Бару для ведения серьезных переговоров? Венткер отвечает и на этот вопрос, подчеркивая взаимную заинтересованность ФРГ и Кремля в налаживании более тесных отношений. Интерес Бонна к Москве лежал в философии Восточной политики: через улучшение международного климата добиться объединения Германии. Заинтересованность Москвы «дружить» с Бонном Венткер сформулировал следующим образом: «Вначале советское руководство не отреагировало на соответствующие сигналы со стороны Западной Германии. Ситуация изменилась только весной 1969 года, когда государства Варшавского договора после встречи в Будапеште продемонстрировали готовность пойти на уступки. Основной причиной этого «неожиданного изменения курса» Советского Союза было, прежде всего, то, что он все больше чувствовал давление со стороны Китая, который в начале месяца спровоцировал военные инциденты с советскими пограничными войсками на реке Уссури. На этом фоне Москва сочла необходимым достичь modus vivendi (синоним компромисса, взаимопонимания и соглашения, примечание автора) с западноевропейскими странами и, в частности, наладить отношения с Бонном».

Венткер несколько лукавит, пытаясь принизить роль Москвы в укрепления мира в Европе. Конечно, фактор Китая играл какую-то роль в повороте Советского Союза в сторону Запада, но далеко не главную. Москва не меньше, чем Бонн, желали улучшения отношений с Европой: после военного подавления Пражской весны 1968 года, вызвавшего негативную реакцию во всем мире, после усилившегося внутреннего «брожения» в странах Варшавского пакта, включая СССР. Необходимо было разрядить обстановку, что нашло свое отражение в политике СССР в последующие годы. Подписание Хельсинкских соглашений в 1975 году — яркое подтверждение такой политики. Брандт и Бар упустили бы свой шанс, если бы не воспользовались такой ситуацией.

Кроме того, у Восточной политики было железное алиби, которое оправдывало в глазах западной общественности тесные отношения между Бонном и Москвой: она должна была трансформировать советское общество, исходя из твердой убежденности в том, что СССР не выдержит конкуренции с Западом. Особенно важно это было продемонстрировать американским и британским коллегам, чтобы избежать с их стороны чрезмерной критики. Венткер пишет по этому поводу: «При этом Бар по-прежнему придерживался мысли, что в долгосрочной перспективе можно преодолеть статус-кво. Еще весной он объяснял своим американским и британским партнерам, что советская империя лишь внешне обладает мощью, на самом деле она находится в процессе эрозии. Поэтому он видел «в долгосрочной перспективе реальную возможность дезинтегрировать Восточный блок» и «освободить Восточную Европу». Стратегия, которая содержалась в формуле «Изменения через сближение», по мнению ее главных сторонников Бара и Брандта, должна была привести к «трансформации другой стороны»».

Как бы то ни было, но Восточная политика кардинально изменила всю дальнейшую политику ФРГ, а после 1989-го года — и политику всей объединенной Германии. Венткер пишет: «Конечно, Восточная политика – особенно по отношению к ГДР – оставалась трудным делом, поскольку восточногерманское руководство постоянно пыталось ограничить частные контакты и достичь своей максимальной цели – международного признания при помощи Федеративной Республики. Однако Восточный Берлин также придерживался статус-кво, достигнутого в результате разрядки, прежде всего из-за экономических преимуществ, которые он получал от сотрудничества с Бонном. На этом фоне правительство Коля продолжало социал-демократическую политику в отношении Востока, сохраняя в целом преемственность во внутренних германских отношениях. Особенно ярким проявлением этого стали «миллиардные кредиты» для ГДР в 1983/84 годах – в разгар споров о перевооружении. … Канцлер Ангела Меркель (ХДС), которая долгие годы возглавляла большую коалицию ХДС/ХСС и СдПГ, несет такую же ответственность за эту политику, даже если ее личные отношения с Путиным были гораздо более прохладными и напряженными, чем у ее предшественника Герхарда Шредера (СдПГ)».

Трудности объединенной Германии при проведении своей независимой политики, имея в виду «Параллельную внешнюю политику», вполне очевидны: Коль, Шредер и Меркель,чтобы оправдать свое особое отношение к Москве, уже не могли использовать главный к озырь Брандта и Бара — ожидание скоро развала Советского Союза. Запад выиграл соревнование с СССР, изменения через сближение состоялись. Россия, согласно новой конституции, стала либеральной страной по западному образцу. Перед Европой вместе с Германией была поставлена новая задача: окончательно интегрировать бывшие советские республики, включая Россию, в западное сообщество. В новом, постсоветском мире, Европа должна была стать своего рода форпостом американской политики по построению однополярного мира на западном фланге Евразии. (Подробнее: Геостратегия в отношении Европы).

Тесные экономические и тем более политические контакты между Берлином и Москвой никак не входили в этот стратегический план Запада по отношению к России. Сырьевые ресурсы необъятной страны должны были стать общим достоянием Запада во главе с США, а не частью экономического содружества в рамках Большой Европы от Лиссабона до Владивостока — как возможное следствие разрядки напряженности. Сама идея такой Европы, к которой, кстати, положительно относилась Меркель, следуя заключению немецких экспертов, категорически отвергалась американскими стратегами (Подробнее: Сделаем Германию снова великой — Концепция Большой Европы от Лиссабона до Владивостока).

Построение Большой Европы на основе тесных экономических связей с Россией — это путь к независимой Европе, единственный шанс для нее устоять в жесткой конкуренции между двумя экономическими супердержавами — Китаем и США. Этому тезису уже несколько десятков лет, сегодня он как никогда доказывает свою очевидность. Одна проблема: идея Большой Европы убивает идеологию трансатлантизма и рушит планы американских геостратегов по построению однополярного мира. Не сразу, но постепенно, задолго до 24 февраля 2022 года, в Германии начался разворот от «Параллельной внешней политики» к политике тотальной дискредитации России. Проявления независимой политики Коля, Шредера и Меркель по отношению к России не остались без внимания со стороны трансатлантистов. Кто сегодня еще вспомнит об особых отношениях между Берлином и Москвой после прихода к власти Шолца и тем более Мерца?

Конфронтация между Западом и СССР скатывается к разгару Холодной войны, до Карибского кризиса в 1962 году, когда США как атомной державе казалось, что она способна нанести своему идеологическому врагу стратегическое поражение. Советский Союз, создав свою атомную бомбу, а также ракетоносители, способные доставить ее в любую точку земного шара, охладили пыл американских ястребов. Испытание водородной «Царь-бомбы» в 1961 году на полигоне Новая Земля окончательно похоронило их надежду на возможность нанести СССР безответный удар. Безусловно, все это вместе сыграло не последнюю роль в мирном исходе Карибского кризиса. Чем не нынешняя ситуация, когда испытания новых видов вооружения (Орешник, Буревестник, Посейдон) ставит крест на любых планах Запада нанести России военное стратегическое поражение?

Карибский кризис изменил ход истории, открыв собой двери в эпоху разрядки напряженности. Сегодня на Украине или у берегов Венесуэлы зреют конфликты, способные достичь накала Карибского кризиса. Чем не стартовый сигнал для возрождения Восточной политики?

Восточная политика была успешной политикой

12 сентября 1990 года в Москве был подписан договор «Два плюс четыре», который открыл путь к воссоединению Германии. Главная цель Восточной политики была достигнута, но на своем пути к ней правительство ФРГ во главе с социал-демократами Вилли Брандтом и Гельмутом Шмидтом, а потом и христ-демократом Гельмутом Колем записало на свой счет немало других побед. Восточная политика стала олицетворением высшего пилотажа немецкой политики, успех которой вряд ли кто-либо посмеет оспорить.

Прежде чем стать успешной, идея Восточной политики вместе с ее простой формулой (объединение Германии взамен признания статуса кво) должна была преодолеть противостояние внутри самой партии социал-демократов. Венткер пишет: «Вначале эта формула не нашла поддержки у большинства – даже в его собственной партии она вызвала недовольство. Венер (важная фигура в партийном руководстве того времени, примечание автора) дистанцировался от нее и в частном порядке назвал ее «бессмыслицей Бара».

На втором этапе новая политика социал-демократов должна была преодолеть противостояние своего главного политического оппонента — христианских демократов. Венткер пишет: «Что касается реализации Восточной политики, то Брандт и Бар приблизились к этой цели на один шаг в 1966 году, благодаря участию СДПГ в правительстве. Канцлер Курт-Георг Кизингер (CDU) высказался в пользу политики разрядки путем укрепления контактов с «восточным блоком», и большая коалиция в целом согласилась с этим, хотя в CDU и CSU по-прежнему сохранялось сильное сопротивление изменению того курса, который до сих пор определялся претензиями на исключительное представительство и «доктриной Галлштайна».

На третьем этапе Восточная политика должна была стать важной составляющей политики разрядки напряжения в Европе. Венткер пишет: «Федеративная Республика Германия под руководством Шмидта и министра иностранных дел Ганса-Дитриха Геншера внесла также существенный вклад в многостороннюю политику разрядки, кульминацией которой стала Конференция по безопасности и сотрудничеству в Европе (КБСЕ) и подписание 1 августа 1975 года Заключительного акта КБСЕ».

В итоге Восточная политика стала важной, если не определяющей частью внешней политики сперва ФРГ, а потом и объединенной Германии. До Ангелы Меркель (ХДС), которая, по выражению Венткера, «несет за эту политику одинаковую ответственность», были Герхард Шредер (СдПГ) и Гельмут Коль (ХДС) с их особыми отношениями с Москвой, не говоря уже о Гельмуте Шмидте (СдПГ). Венткер пишет: «Несмотря на то, что с приходом Шмидта на смену Брандту отношения между двумя частями Германии стали более сложными, новый канцлер также придерживался Восточной политики — как в отношении ГДР, так и в отношении Советского Союза и других восточноевропейских государств».

Безусловно, в основе успеха Восточной политики лежат принципы, на которые она опиралась в ходе достижения своей главной цели — объединить Германию. Они легко прослеживаются в аналитической статье Венткера: это опора на прагматизм в международных отношениях, признание статуса кво идеологического противника, четкое преследование национальных интересов, стремление к суверенитету. Тем не менее именно эти принципы Восточной политики, во многом определивших ее успех, Венткер относит к числу проблематичных. Он пишет: «Однако три вещи оказались проблематичными: «Параллельная внешняя политика» социал-демократов, принцип «Москва прежде всего» и ориентация на правящие круги в странах Восточного блока».

Согласно терминологии самого Венткера, «Параллельная внешняя политика» — это попытка правительств ФРГ и объединенной Германии проводить независимую политику по отношению к Москве. В этом была одна из особенностей Восточной политики, преследующей конечную цель. Благодаря прямым доверительным контактам с Москвой в рамках принципа «Москва прежде всего» удавалось решать вопросы, которые, казалось бы, невозможно было решить в принципе. Это был чистый прагматизм в рамках Реальной политики! Ориентация на правящие круги Восточного блока позволяла Германии следовать еще одному важному принципу Восточной политики: не вмешиваться во внутренние дела других государств. Это было еще одно проявление прагматизма, который укорачивал путь к достижению конечной цели!

То есть, по мнению Венткера, проблематичными оказались как раз те критерии Восточной политики, которые давали ей преимущество. Как он мог прийти к такому выводу? Пожалуй, ответ кроется в отношении Венткера к Восточной политики: он считает, что она могла состояться только в рамках общей западной политики. В заключение своего анализа он пишет: «Подводя итог, можно сказать, что «новая восточная политика» по отношению к Советскому Союзу и Восточному блоку в целом с 1969 года и в 1970-е годы была разумной и необходимой как «активная адаптация» (по Вернеру) к мировой политике разрядки, которую на Западе уже давно проводили другие союзники Бонна. Она позволила Федеративной Республике действовать в соответствии с западной политикой разрядки и в то же время в значительной степени отстаивать свои интересы по отношению к Советскому Союзу и, прежде всего, к ГДР».

Другими словами, проблематичной оказалась та политика, которая выходила за рамки официальной западной политики, то есть проявляла признаки самостоятельности. Так, рассуждая о «Параллельной внешней политике», с которой собственно и начиналась Восточная политика, Венткер пишет: «Она была проблематичной не только потому, что сознательно пыталась противодействовать политике федерального правительства, но прежде всего потому, что вовлеченные в нее ведущие социал-демократы отказались от предпосылки, что Восточная политика возможна только при условии прочной интеграции в западный оборонный альянс».

Рассуждая о прагматизме Восточной политики (признание статуса кво взаимен на объединение Германии), Венткер пишет: «Во-вторых, принцип «сначала Москва», основанный в общем-то на верном соображении, что изменение отношений с ГДР невозможно без согласия Советского Союза, в конечном итоге привел к принижению роли Польши и других «малых» восточноевропейских государств. Ориентация на гегемонию восточной державы с игнорированием бывших стран Восточного блока продолжилась и после 1990 года – не только со стороны социал-демократов, но и со стороны федеральных правительств во главе с ХДС. Иллюзия о том, что можно поддерживать партнерские отношения с Россией в области безопасности, игнорируя при этом интересы соседей России, также восходит к социал-демократической Восточной политике».

Рассуждая о принципе невмешательства во внутренние дела других государств (речь идет о тезисе социал-демократов, которые считали, что «любая политика, направленная на непосредственное свержение режима, обречена на провал»), Венткер пишет: «В-третьих, проблематичными оказалось особое внимание к правителям стран Восточного блока. На первый план выходила идея «отцов» Восточной политики, согласно которой изменения в Восточной Центральной Европе возможны только в виде реформ «сверху», поскольку любые попытки изменить систему «снизу» обречены на провал. Позднее, с началом «Второй холодной войны» в 1979 году, к этому добавилось представление о том, что поддержка оппозиции в странах Восточного блока может потенциально усугубить кризисы в этих странах и поставить под угрозу мир в Европе. Это было также причиной поведения Брандта в Польше в 1985 году, когда он, беседуя с представителями режима, в то же время уклонился от приглашения Леха Валенсы (председателя профсоюза «Солидарность» с 1980 по 1990 год) в Гданьск. Так что встреча двух лауреатов Нобелевской премии мира не состоялась».

Впрочем, анализ и выводы Венткера можно интерпретировать и по-другому. Возможно, он отнес главные критерии Восточной политики к проблематичным именно потому, что они оказались успешными — вопреки общей линии западной политики во главе с трансатлантистами. Возможно, это напутствие левым социал-демократам, желающим извлечь уроки из Восточной политики, чтобы реанимировать партию. Легким этот путь не будет. Нынешняя внешняя политика Германии по отношению к России — это полная противоположность Восточной политики: отгораживание вместо сближения, конфронтация вместо дипломатии, идеализм вместо прагматизма, дискриминация вместо признания статуса кво, консолидация с воинствующим трансатлантизмом вместо отстаивания национальных интересов, наконец, построение системы безопасности не с Россией, а против нее — в качестве главного направления нынешней политики социал-демократов во главе с Ларсом Клингбайлом.

С таким политическим наследием трудно вернуть доверие к партии, которая когда-то была символом успеха немецкой дипломатии.

1. https://www.bpb.de/themen/deutschlandarchiv/522939/blauaeugigkeiten/

2. Helmut Schmitt, Außer Dienst, Pantheon Verlag, März 2010, S. 166.

3. https://www.bpb.de/themen/deutschlandarchiv/522939/blauaeugigkeiten/