В своей книге Земля и море Шмитт представляет кальвинизм следующим образом: «Кальвинизм был воинствующей новой религией; пробуждение стихии моря захватило его как соразмерная ему вера. Он стал верой французских гугенотов, голландских борцов за свободу и английских пуритан. Он был также вероисповеданием великого курфюрста Бранденбургского, одного из немногих немецких князей, которые имели представление о морской мощи и колониях.» (1)
Однако кальвинизм начал свою карьеру намного позже открытия Америки: его триумфальному шествию предшествовало великое деление земель Нового Света католическими державами, скрепленное авторитетом Папы Римского. Шмитт пишет: «До тех пор, пока Португалия и Испания, две католические державы, определяли положение дел в мире, Папа Римский мог выступать в качестве творца правовых актов, инициатора новых колониальных захватов и арбитра в споре колониальных держав. Уже в 1493 году, то есть по прошествии почти года после открытия Америки, испанцам удалось добиться издания тогдашним Папой Александром VI эдикта, в котором Папа силою своего апостольского авторитета даровал королю Кастилии и Леона и его наследникам только что открытые вест-индийские страны в качестве мирских ленных владений Церкви. Эдикт определял линию, проходившую через Атлантический океан… Так немедленно с огромным размахом начинается раздел Нового Света, хотя Колумб открыл к тому времени всего лишь несколько островов и прибрежных областей». (2)
Шмитт описывает стремительное распределение земли, начавшееся в 1493 году, как «начало борьбы за новый основной порядок, за новый Номос земли». Решающую роль в этом сыграл папский авторитет. Шмитт пишет: «Более ста лет испанцы и португальцы ссылались на папские разрешения, чтобы отклонять все притязания напирающих на них французов, голландцев и англичан».Так продолжалось бы еще долго, если бы не начавшаяся вскоре Реформация, поставившая под сомнение авторитет католической церкви. Шмитт пишет: «Благодаря Реформации народы, принявшие протестантизм, открыто порвали с любой зависимостью от римского престола. Так борьба за колонизацию новой земли превратилась в борьбу между Реформацией и Контрреформацией, между всемирным католицизмом испанцев и всемирным протестантизмом гугенотов, голландцев и англичан.» (3)
Однако было бы слишком просто свести борьбу за новый миропорядок к мировой борьбе между католицизмом и протестантизмом. Шмитт пишет: «В таком значении и с таким участием она предстает как религиозная война, и таковой она в действительности и была. Но этим еще не все сказано. В своем истинном свете она целиком предстанет нам лишь тогда, когда мы примем во внимание начавшееся тогда отделение стихии открытого моря от стихии твердой земли». (4)
Шмитт связывает сдвиг всемирно-исторического существования с твердой земли на море с появлением морской энергии Европы, которая сделала «всемирно-историческое братство» кальвинистов всемирно-политическим феноменом. Он пишет: «Когда в XVI столетии произошло пробуждение стихийных энергий моря, то их действие было столь сильным, что они быстро стали определять политическую историю мира. В этот момент они должны были заговорить духовным языком своего времени. Они не могли больше оставаться просто охотниками на китов, рыбаками и морскими разбойниками. Они должны были найти себе духовного союзника, союзника самого радикального и отважного, того, кто по-настоящему покончил бы с образами прежней эпохи». (5)
«Это не могло быть немецким лютеранством того времени», — утверждает Шмитт. «Последнее развивалось с тенденцией к территориальности и всеобщей приземленности». Это также не объясняется тем, «что лютеране в целом больше придерживаются принципа подчинения властям, чем гораздо более активные кальвинисты». Он пишет: «Подлинная причина состоит в том, что Германия была в то время отстранена от участия в европейской колонизации Нового Света и насильственно втянута внешними силами в мировое столкновение западно-европейских колониальных держав». (6)
Как подчеркивает Шмитт: «Хотя Германия и была родиной Лютера и страной возникновения Реформации, но борьба колониальных держав давно преодолела изначальную противоположность католичества и протестантства и, миновав внутринемецкую проблематику, достигла гораздо более точного и глубокого противопоставления учения иезуитов и кальвинизма. Теперь это было различение друга и врага, служащее мерилом для всей мировой политики». Естественно неиезуиты-католики и некальвинисты-лютеране, каковыми являлись немецкие князья и сословия, «пытались избежать участия во внутренне им чуждом споре.» Шмитт пишет: «Но это требовало решительности и огромных собственных сил. За неимением таковых они оказались в ситуации, которая точнее всего обозначалась как «пассивный нейтралитет». Следствием этого было то, что Германия оказалась полем сражения внутренне чуждых ей трансатлантических сил за колонии без реального участия в захвате новых земель». (7)
Не случайно кальвинизм так и не прижился в Германии. Шмитт пишет: «Ненависть лютеран к кальвинистам была не меньше, чем их ненависть к папистам, и не меньше, чем ненависть католиков к кальвинистам. … Все некальвинисты приходили в ужас от кальвинистского вероучения, и прежде всего, от суровой веры в вечную избранность людей, в «предопределение» событий истории и человеческой жизни, исходящего от воли Бога. Выражаясь светским языком, вера в предопределение есть всего лишь предельное сознание принадлежности к иному миру, в противовес к приговоренному к гибели и коррумпированному миру. Говоря на языке современной социологии, это высшая степень самосознания элиты, уверенной в своем положении, уверенной в том, что ее час пробил. Говоря проще и человечнее, это уверенность в том, что ты спасен, имея в виду, что спасение, невзирая на все понятия, есть все же смысл всей мировой истории». (8)
Исторический спор между Лютером и Кальвином остается актуальным и по сей день, что прекрасно показала Кристина Айхель в своей книге «Deutschland, Lutherland» (2015). Христианско-протестантская, лютеранская позиция задает в жизни все же иную направленность, чем кальвинистско-пуританская. Открытой остается и чисто немецкая проблема, в основе которой лежит решающее в мировой политике различие между другом и врагом и которую Шмитт связывает судьбой Германии как сухопутной державы по отношению к трансатлантическим военно-морским державам: быть втянутым на поле боя мирового, управляемого извне конфликта, внутренне чуждого ему.
1. Schmitt, Carl: Land und Meer, S. 82-83.
2. Ebenda, S. 77.
3. Ebenda, S. 77-78.
4. Ebenda, S. 79.
5.Ebenda, S. 84.
6. Ebenda, S. 82.
7. Ebenda, S. 81-82.
8. Ebenda, S. 82-83.