На партийном собрании в ноябре 2022-го года Ларс Клингбайль, тогдашний лидер СДПГ, высказался за кардинальное изменение отношений с Россией. «Утверждение о том, что безопасность и стабильность в Европе могут быть обеспечены не вопреки, а только вместе с Россией, больше не актуально», заявил он, поставив под вопрос в целом Восточную политику Вилли Брандта, которая в послевоенное время во многом определяла особый характер политики социал-демократов. Свое заявление Клингбайль обозначил как переломный момент во всей европейской политике (собрание проходило под лозунгом «Переломный момент: безопасность и мир в Европе»). Но главное место в его речи все же заняла попытка убедить своих товарищей в том, что Восточная политика требует своего переосмысления. (1)
Естественно, Клингбайл не оспаривает заслуги Восточной политики, которыми социал-демократы по праву могут гордиться и по сей день. Но инициаторы Восточной политики во главе с Вилли Брандтом, Гельмутом Шмидтом и Эгоном Баром исходили из реалий того времени. «Эгон Бар всегда ставил во главу угла признание реальности», подчеркивает Клингбайль. С тех пор времена изменились, а вместе с ними изменилась и реальность. Признать эту новую реальность и призывает лидер СДПГ: «Сегодняшняя реальность – это переломный момент. Он связан с 24-м февраля и жестоким нападением России на Украину. 24 февраля требует решительных и последовательных действий».
Эти решительные действия, считает Клингбайль, и демонстрирует федеральное правительство. А именно: «Мы поддерживаем Украину в ее праве на самооборону. Для этого мы нарушили давнее правило не поставлять оружие в зоны кризиса. Германия входит в тройку стран, оказывающих Украине наибольшую поддержку. Помимо тяжелой артиллерии, мы также поставляем современную систему противовоздушной обороны Iris-T. Военные успехи Украины очевидны, и мы будем продолжать оказывать ей поддержку».
Тогда это было еще правительство Шольца, которое, как ни странно, сегодня упрекают как раз в том, что оно проявило нерешительность в поставке на Украину современного оружия, включая ракеты «Таурус». Если бы Европа сразу поставила Украине то, в чем она нуждалась, упрекают социал-демократов их критики, то исход конфликта был бы совсем другим. Но вернемся к пониманию Клинбайлем новой реальности. Он убежден: «Мы инвестируем в нашу собственную безопасность. Специальный фонд в размере 100 миллиардов евро для Бундесвера необходим, чтобы он мог серьезно относиться к своей ответственности за оборону страны и альянса. Вступление Швеции и Финляндии в НАТО является правильным шагом, равно как и укрепление сотрудничества в области безопасности на европейском уровне».
В укреплении НАТО и в расширении альянса на восток Клингбайль видит будущее для Европы: «Мы позиционируем Европу как геополитического игрока. Статус кандидатов в члены ЕС для Украины и Молдовы, перспектива для Грузии – все это правильно. Начало переговоров о вступлении в НАТО с Северной Македонией и Албанией – это правильно. И важно, чтобы мы также продвигали эти переговоры о вступлении в политическом плане». Словом, в полном согласии с духом трансатлантизма, но в полном противоречии к духу Хельсинки и Восточной политики.
Как в математике: на основе одной аксиомы, которая не требует доказательств (например, вторжение России на Украину нарушает международное право), выстраивается вся теория. Но аксиома не решает всю задачу, более того, она может быть специально придуманной, чтобы проверить, насколько она соответствует истине. История международных отношений пестрит примерами, когда «правильные» на первый взгляд аксиомы в итоге оказываются фальшивыми. В этом и проблема Клингбайля, желающего убедить товарищей по партии в своей правоте: его представлении о новой реальности наталкивается на реальный исторический опыт.
С одной стороны, он вынужден признать: «В последние годы в Германии существовал консенсус, поддерживаемый большей частью общества, что тесные отношения с Россией полезны для нас. Полезны для России. Полезны для мирной Европы. Это часто было основой наших действий». С другой стороны, он хочет убедить товарищей по партии в том, что все это в прошлом. Как это сделать? Клингбайль не пытается выдумывать что-то новое, его аргументация удобно укладывается в русло демонизации путинской России. Главная особенность такой аргументации — полное отсутствие самокритики, то есть сваливание всех грехов на Путина, без признания хотя бы части вины за все то, что сегодня происходит.
«Режим Путина в России становился все более репрессивным, агрессивным и даже ревизионистским. В поисках того, что нас объединяет, мы упустили из виду то, что нас разделяет. Это было ошибкой», заявляет Клингбайль, особо выделяя три ошибки. «Во-первых: Германию и Россию связывает особая история. Мы верили, что эта история ведет к взаимным обязательствам. При этом мы не учли, что Путин так не считает. Путин начал манипулировать историей и использовать ее в своих интересах для авторитарной консолидации внутри страны и проведения за ее пределами великодержавной политики, ориентированной на собственные интересы. При этом мы придерживались образа России, который был сформирован прошлым, но уже давно не отражал настоящее. Кстати, я считаю, что личные дружеские отношения в политике полезны, особенно в международной политике. Однако дружба никогда не должна мешать реально смотреть на вещи».
Как видим, именно Путин, по мнению Клингбайля, виноват в том, что образ России в глазах немцев изменился: он нарушил свои обязательства по отношению к Германии уже тем, что стал отстаивать национальные интересы России. Странная логика: как будто отстаивание национальных интересов страны, в зависимости от новых реалий, не является главной обязанностью любого президента. Что касается обвинений в том, что авторитарный Путин манипулирует историей и вернулся к великодержавной политике, то это типичный набор блюд из русофобской кухни. Их подают замороженными, чтобы не стало понятно, из чего они приготовлены. При этом Клингбайль ни словом не обмолвился об обязательствах Германии по отношению к России, например, по вопросам европейской безопасности и расширения НАТО на восток. Да и не факт, что положительный образ дружественной России в глазах немцев, особенно в Восточной Германии, сильно изменился. Исторический опыт может быть сильнее наспех составленных нарративов.
Еще более странным звучит второй довод Клнигбайля в пользу его «новой» реальности. Он говорит: «Изменения через сближение — это своего рода парадигма. Но мы не проверили на реалистичность и не подвергли критическому анализу некоторые основные положения нашей политики в отношении России. И это несмотря на то, что Россия стала более репрессивной во внутренней политике и более агрессивной во внешней политике, стала все больше отходить от участия в работе совместных институтов, таких как Совет Европы и ОБСЕ. Даже все более тесные экономические связи не способствовали стабилизации европейского порядка. В случае нападения на Украину интересы российской экономики никак не повлияли и не влияют на жестокие решения Владимира Путина. Перемены через торговлю без политической повестки дня не работают».
То есть в свертывании экономических отношений между Европой и Россией, начавшееся задолго до 24 февраля 2022 года, опять же виноват Путин, но никак не политика самой Европы. Явно лукавит Клингбайль и в том случае, когда он, не называя истинную причину кризиса в работе Совета Европы и ОБСЕ, всю вину сваливает на Россию. И уж совсем странно звучит его третий довод: «Своей энергетической политикой Германия сделала себя зависимой от России. Да, в течение многих лет мы извлекали из этого экономическую выгоду. Но этот успех нам дорого обошелся. Мы сделали себя уязвимыми. Одностороннее развитие инфраструктуры импорта из России, отсутствие диверсификации. Политическая блокада СПГ-терминалов, медленное развитие возобновляемых источников энергии. Эта политика была односторонней. Она не была устойчивой. Мы недооценили значение безопасности нашего энергоснабжения. Такая односторонняя зависимость никогда не должна повториться».
Раньше Германия получила до 40 процентов дешевого газа из России. Теперь она получает около 40 процентов сжиженного дорого газа из США. Такова цена «третьей ошибочной оценки» отношений с Россией. Впрочем, особый взгляд на события — это характерная черта доказательной базы Клингбайля, даже в таком важном вопросе, как милитаризация Европы. Он берет в свои союзники Вилли Брандта и Гельмута Шмидта, которые особое внимание уделяли усилению собственной военной мощи Германии, и заявляет: «Последнее мы часто забываем. Но именно Вилли Брандт в 1967 году, будучи министром иностранных дел, согласовал доктрину НАТО, сочетающую сближение и сдерживание вместе с усилением военной мощи. Хельмут Шмидт продолжил эту политику. Как при Брандте, так и при Шмидте, оборонный бюджет составлял более трех процентов от нашего валового продукта. Их политика никогда не была бесспорной. Мы помним жаркие дебаты вокруг Двойного решения НАТО».
Как известно, Двойное решение НАТО (1979) о размещении ракетных комплексов в СССР и Европе опиралось на Двойную стратегию НАТО, известной как Доктрина Хармеля (1969). НАТО должна была укреплять прочный мир, следуя двум принципам. С одной стороны, путем создания достаточной военной мощи, которая будет иметь сдерживающий эффект, однозначно и бесспорно обеспечивая военную безопасность своих государств-членов. С другой стороны, в условиях обеспечения военного равновесия, следовало установить прочные отношения с государствами Варшавского договора, чтобы иметь возможность решать основополагающие политические вопросы. (2)
Ключевое понятие в этой доктрине — военное равновесие. Усиление военной мощи необходимо было для того, чтобы поддерживать баланс сил и тем самым способствовать политике разрядке напряженности, начало которой положил Карибский кризис. Так сказать, военное устрашение ради разоружения и политики разрядки. Легко догадаться, что Брандт и Шмидт, исходя из реалий того времени, как раз и опирались на доктрину Хармеля, добиваясь военного усиления Германии. Они хорошо разбирались в геополитике, понимая важность системы военного равновесия для укрепления мира в Европе.
Понимает ли это Клингбайль? Трудно сказать, особенно если следовать его выводу об итогах Восточной политики. Он говорит: «В конце концов, эта сила (военная мощь, прим. автора) открыла возможность для успешных переговоров по разоружению и подписания Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности в 1987 году. Социал-демократическая Восточная политика после окончания Холодной войны стала прорывом для мира и безопасности в Европе. Она стала прорывом для воссоединения. И она стала прорывом для расширения ЕС на восток».
И вновь удивительная забывчивость: Клингбайль не упоминает о том, что расширение ЕС на восток активно сопровождалось расширением НАТО на восток, что в корне меняет суть, смысл и идею Восточной политики. Вместо устрашения в целях разрядки напряженности — милитаризация Европы в целях борьбы с Россией.
Впрочем, логика рассуждений Клингбайля становится более понятной, когда он делает свой главный вывод: новая реальность — это строить европейскую безопасность не вместе с Россией, а против нее. Он говорит: «Для меня ясно одно: утверждение о том, что безопасность и стабильность в Европе возможны не против России, а только с Россией, больше не имеет силы. Сегодня речь идет об обеспечении безопасности от России. Россия отказалась от системы общей безопасности и общих ценностей. Мы должны вкладывать значительные средства в собственную безопасность. Собственная мощь является основным условием для сближения. Независимо от хода войны, Европа должна быть готова защищаться и в будущем. Даже если придерживаться долгосрочной цели создания общей системы безопасности: России не сможет быть нашим серьезным партнером, пока там не произойдут фундаментальные изменения. … И мы будем внимательно следить за тем, как развивается российское гражданское общество. Пока там поддержка войны остается высокой. Но с объявлением мобилизации Путин нарушил договоренность с обществом о том, что война не будет влиять на повседневную жизнь людей. Российское общество постепенно пробуждается от глубокого сна. Там, где появляются критические голоса, мы должны их поддерживать».
Клингбайль, как «большой знаток» военного дела (Путин не объявлял мобилизацию) и настроения россиян (поддержка политики Путина со стороны населения каждый раз удивляет западных политиков), в упор не хочет замечать глубокий кризис демократии в его собственном доме. Либеральная западная демократия для большинства незападных стран давно уже потеряла свою привлекательность, они ищут свои формы демократии. Китай, Россия — это лишь единичные примеры в этом длинном списке. Тем не менее Клингбайль упорно цепляется за надежду изменить Россию, то есть демократизировать его на западный манер. Пока Россия фундаментально не изменится, то есть не будет интегрирована в западное сообщество, она не сможет стать партнером для Германии. Такова установка Клингбайля.
Странно, ведь, как известно, сближение — это не движение в одну сторону, оно предполагает изменения с обеих сторон. Требовать изменения других, не ставя такой задачи перед собой, — это уже из области западного универсализма с его манией превосходства. К тому же не надо забывать, что руководство России во главе с Горбачевым активно поддерживала Восточную политику еще и потому, что верило в так называемую теорию конвергенции — возможность мирного сосуществования двух систем. Впрочем, это продолжалось недолго. Шоковая терапия 1990-х годов по инструкции Вашингтонского консенсуса стала для россиян хорошим отрезвляющим средством в преодолении их наивной веры в благие намерения Запада.
Тем не менее хочется верить, что дух Восточной политики, как и дух Хельсинки, не исчез бесследно вместе с окончанием Холодной войны. Главный принцип Доктрины Хармеля, сыгравшего важную роль в установлении разрядки напряженности на европейском континенте и во всем мире, еще никто не отменял: в основе мира лежит равновесие сил. После распада Советского Союза система международных отношений, основанная на балансе сил, была разрушена, и победители в Холодной войне взяли на себя ответственность за построение нового мирового порядка по своему усмотрению — так называемого порядка, основанного на правилах. Но не рассчитали свои силы. Противостояние новым правилам со стороны «коалиции несогласных» нарастает, конфликт на Украине — это лишь первый акт на арене новой глобальной игры.
Именно прокси-война между Россией и Западом на территории Украины должна восстановить потерянное после окончания Холодной войны равновесие сил. Лицом к лицу, как и прежде, стоят сегодня две атомные державы — Россия и США, от которых вновь зависит вектор дальнейшего развития мирового порядка: в сторону конфронтации или все же в сторону разрядки напряжения. Россию уже не скинуть со счетов, о чем после развала Советского Союза мечтали отцы американской геостратегии во главе с Бжезинским. Потерянное равновесие сил восстановлено, теперь дело за малым — вернуть миру дух Хельсинки, а Европе — дух Восточной политики. Процесс пошел, чему свидетельство встреча Трампа и Путина на Аляске 15 августа 2025 года.
Собственно, это и есть новая реальность, а значит, и геополитический смысл переломного момента, обозначенного Клинбайлем как 24 февраля 2022 года. На место порядка, основанного на гегемонии единственной супердержавы, вступает порядок, в основе которого лежит баланс международных сил. У этого порядка есть свое имя: многополярный мир.