Уже первые битвы за Новый Свет, которые вели между собой европейские землевладельцы, требовали раздела и дележа. Они были следствием определенного образа мышления, который Шмитт характеризует как глобальное линейное мышление. У него есть своя собственная история развития.
Первые глобальные линии, проведенные сразу после открытия Америки папой римским, были известны как испано-португальские разделительные линии — Rayas. Шмитт пишет: «Суть Raya состоит в том, что два князя, признающие один и тот же духовный авторитет, в том числе и в области международного права, сохраняют единство в том, что касается приобретения земель князей и народов других вероисповеданий. … Таким образом, Raya предполагает, что христианские князья и народы имеют право на получение от папы римского миссионерского мандата, на основании которого они могут на нехристианских территориях проводить свои миссии и в ходе этих миссий территории оккупировать». В основе такой деятельности всегда лежал третейский авторитет папы римского, который брал на себя право проводить грань между землями христиан и землями нехристианских князей и народов. (1)
Позднее испано-португальские разделительные линии были заменены франко-английскими линиями дружбы — amity lines. По мнению Шмитта, это являло собой большую историческую перемену. Линии дружбы также касались захвата европейцами Нового Света на суше и на море, но в их основе лежали совсем другие предпосылки. Как отмечает Шмитт, они относились в основном к эпохе религиозных войн между католическими и протестантскими морскими державами и первоначально согласовывали захват новых земель только устно, путем тайных переговоров. В XVII веке они являются важной частью европейского международного права того времени.
Для той эпохи, поясняет Шмитт, оставался в силе принцип, «согласно которому договоры, мир и дружба касались в основном только Европы, то есть старого мира, территории по эту сторону линии дружбы». Общеизвестно, что эти линии открывали свободное пространство для их набегов, в частности, для английских каперов и английских каперских кораблей. Но даже испанцы утверждали, «что в остальном действующие договоры не применяются в ,Индии‘, поскольку это ,Новый Свет‘». Французское правительство, «занимая чисто политическую позицию в религиозных войнах XVII века, тоже имело все основания» ссылаться на «линию», хотя в борьбе с еретиками, дикими пиратами и филистерами оно образовало коалицию с католическим королем Испании. (2)
Теперь Шмитт описывает значение линий дружбы XVI и XVII веков с точки зрения международного права: «На этой ,линии‘ заканчивалась Европа и начинался ,Новый Свет‘. Здесь заканчивалось европейское право, или, по крайней мере, ,европейское публичное право‘. Как следствие, здесь же заканчивалось и сдерживание войн в рамках Европейского международного права, а борьба за захват земель приобрела необузданный характер. На той стороне линии начиналась ,заморская‘ зона, в которой, при отсутствии какого-либо правового барьера для войны, действовал только закон сильнейшего. Характерной особенностью этих линий дружбы было то, что они, в отличие от Raya, не делили сферы влияния между договаривающимися сторонами, в силу того, что у каждого были свои условия и у них не было единого авторитета. Единственное, в чем практически все европейские партнеры были едины, это то, что за линий начиналось пространство свободы. Свобода заключалась в том, что линия определяла зону свободного и безжалостного применения силы. При этом само собой разумелось, что только христианско-европейские князья и нации могут участвовать в захвате земель в Новом Свете и быть партнерами в договорных отношениях; но общность христианских князей и народов не содержала ни общей легитимной арбитражной власти, ни какой-либо эффективной формы оккупации. Это порождало общее представление о том, что все, что происходит ,за линий‘, остается за пределами правовых, моральных и политических оценок, признаваемых по эту сторону линии.» (3)
Идея ограничения «сферы, свободной для применения силы», по мнению Шмитта, соответствует образу мышления, «который очень стар, но до недавнего времени оставался типично английским, в то время как для государственного мышления континентальных европейских наций в контексте права и законодательства всегда был чуждым». Практическая цель такого разграничения состояла в том, чтобы сохранить «сферу Европейского публичного права в зоне мира и порядка». Тем самым могли быть уменьшены опасные действия по эту сторону линии, что трудно было бы сделать без ограничительной линии. Теперь Шмитт делает свой важный вывод: «Вывод зоны боевых действий за пределы Европы, таким образом, способствовал сдерживанию европейских войн. В этом и есть правовой смысл и оправдание разграничительной линии». (4)
Одновременно развивалась моральная аргументация разграничения, чтобы оправдать бесчеловечную практику колониализма. Шмитт использует слова известного испанского гуманиста Хуана Гинеса де Сепульведа (1494-1573), который изображал туземцев дикарями и варварами, «чтобы, ссылаясь на Аристотеля, на этом основании сделать их бесправными, а их землю — объектом свободного захвата». В то время часто цитировали фразу Аристотеля о том, что варварские народы — «рабы по природе». Более того, добавляет Шмитт, с самого начала конкисты утверждалось, «что индейцы — идолопоклонники, приносят в жертву людей, каннибалы и преступники всех мастей». Известна фраза Сепульведы: «Испанцы выше варваров, как человек выше обезьяны». (5)
Таким было в то время типичное мнение. Шмитт пишет: «Все христианские богословы знали, что неверные, сарацины и евреи — тоже люди, тем не менее международное право Republica Christiana с его разделением врагов на различные виды и, соответственно, на различные виды войн основывалось на глубоком различии между людьми и неравенстве их статуса». Практической целью аргументации, в которой индейцам отказывалось в статусе человека, было «получение юридического титула для великого захвата земель и порабощения индейцев». Такая, в принципе бесчеловечная аргументация, по мнению Шмитта, находит свою классическую формулировку у английского философа Фрэнсиса Бэкона, который утверждал, что индейцы, как каннибалы, «осуждены самой природой», то есть отвергнуты ею. «Они стоят вне человечества, hors I’humanite, а потому бесправны». (6)
Но для Шмитта отнюдь не парадоксально то, «что именно гуманисты и гуманитарии выдвигают такие бесчеловечные аргументы». Он пишет: «Ведь идея человечества имеет две стороны, она способна на удивительную диалектику. В связи с важностью двустороннего аспекта идеи человечности стоит напомнить, что тот же Бэкон выражению «homo homini lupus» («Человек человеку — волк», прим. автора) противопоставлял выражение «homo homini Deus» («Человек человеку — бог», прим. автора). В немецком гуманизме XVIII века для обозначения этого другого аспекта человечества, вероятно, использовалось бы слово нечеловек (Unmensch). (7)
С употреблением слова «нечеловек» усиливается дискриминационная сила гуманитарной идеологии, ведущая к делению людей. Шмитт пишет: «Деление на людей и нелюдей, естественно, имело политический смысл и не могло без оснований ссылаться на аристотелевское понимание политики. В своей яркой и интенсивной форме деление людей уже не было христианским — оно возобладало лишь с победой философии абсолютного гуманизма в XVIII веке. Только с человеком в смысле абсолютной человечности, как другая сторона того же понятия, появляется его специфический новый враг — нечеловек. За отделением нечеловека от человека в истории человека в XIX веке последовало еще более глубокое отделение — сверхчеловека (Übermensch) от недочеловека (Untermensch). Как человек порождает нечеловека, так и сверхчеловек с диалектической необходимостью немедленно порождает недочеловека — как своего враждебного двойника в истории человечества». (8)
Чтобы убедиться, насколько прочно дуализм абсолютного гуманизма укоренился в европейской политике, достаточно упомянуть лишь об одном примере, о котором Шмитт, возможно, не знал: Бенгальский голод 1943 года, унесшей от 1,5 до 4 миллиона человеческих жизней и ставший крупнейшей гуманитарной катастрофой в Британской Индии XX века. При этом в равнодушии к бедствиям в Бенгалии или, возможно, в сознательном их провоцировании обвиняли прежде всего тогдашнего премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. Черчилль выразил свое презрение к индейцам одному английскому политическому деятелю, которое в кратком переводе на немецкий язык звучит следующим образом: «Я ненавижу индийцев, это животный народ с животной религией. Голод — это их собственная вина и следствие того, что они размножаются как кролики». (9)
Третья глобальная разделительная линия получила собственное название: «Западное полушарие». Шмитт пишет: «С появлением Западного полушария европейским линиям глобального деления мира была противопоставлена новая глобальная линия, которая уже не была европоцентричной, а, напротив, ставила под сомнение власть старой Европы. История этой новой линии начинается с провозглашения так называемой доктрины Монро в декабре 1823 года». По мнению Шмитта, с тех пор доктрина Монро и Западное полушарие принадлежат друг другу. Соединенные Штаты Америки объявили себя «зоной самообороны», чтобы противопоставить свою «политическую систему Западного полушария, представленной как режим свободы, другой политической системе тогдашних абсолютных монархий Европы, констатируя это как факт международного права». Не против Азии или Африки, а против Европы впервые была направлена эта линия разграничения: весь американский континент становится сферой «пространственного суверенитета Соединенных Штатов Америки» — как «протест против дальнейшего захвата европейцами американских земель». (10)
Но, по мнению Шмитта, это не означало отказа от того, что считалось сферой европейской цивилизации. Напротив, Соединенные Штаты Америки с самого начала ощущали себя именно носителем европейской цивилизации и европейского международного права. Также и Иберо-Америка, имевшие в то время большое влияние, естественно, причисляла себя к «семье европейских народов». Таким образом, глобальная линия Западного полушария могла быть названа антиевропейской только в определенном смысле, в том смысле, что она содержала в себе моральную и культурную претензию на то, чтобы быть «свободной, настоящей и правильной Европой». Таким образом, демаркационная линия Западного полушария была своего рода изоляционной линией, а точнее, «самоизоляционной линией». (11)
Для подтверждения тезиса Шмитт приводит высказывания одного из отцов-основателей США, третьего президента этой страны Джефферсона. В начале 1812 года, с полной ненавистью к Англии и с презрением к старой Европе, он сказал: «Судьба Англии почти решена, и нынешняя форма ее существования близка к гибели. Если наша сила позволит нам установить закон для нашего полушария, то он должен заключаться в том, что меридиан, проходящий через середину Атлантического океана, должен быть линией разграничения между войной и миром, за которой не должно быть никаких военных действий, а лев и ягненок должны покоиться в мире бок о бок». (12)
Идеи Джефферсона, подчеркивает Шмитт, не стоит преувеличивать, но нельзя забывать исторический и всемирно-политический характер линии изоляции, а также осознание своей избранности американскими кальвинистами-пуританами. Шмитт пишет: «Завоевание Америки европейцами в XVIII веке, великий захват американских земель, который до сих пор оправдывался католическими и протестантскими завоевателями как миссия христианской веры, теперь предстает с точки зрения гуманности как бесчеловечное злодеяние. … Американские же декларации прав человека воспринимаются как некое возрождение человечества». (13)
Всегда, как и в самом послании Монро, подчеркивает Шмитт, термин «Западное полушарие» используется в том смысле, что Соединенные Штаты отождествляют себя со всем тем, что в моральном, культурном или политическом отношении является сутью полушария. И это при том, что еще для Гоббса, философа XVII века, Америка была еще сферой естественного состояния (Naturzustand), в смысле догосударственного состояния свободной борьбы эгоистических интересов.
К концу XVIII века философы французского Просвещения начинают рассматривать свободную, независимую Северную Америку как сферу еще одного вида естественного состояния, а именно естественного состояния в смысле Руссо, то есть земли, еще не тронутой коррупцией, царившей в сверхцивилизованной Европе. Шмитт пишет: «Таким образом, Америка во второй раз стала для европейского сознания пространством свободы и естественности, но на этот раз с позитивным содержанием, которое придало позитивное содержание и американской изоляции. Это была фундаментальная изоляция, которая отделяла сферу гарантированного мира от царства деспотизма и коррупции. Также и в международном праве она должна была занять иное положение, чем то, какое предлагал коррумпированный старый мир, до сих пор являясь центром, носителем и создателем европейско-христианского международного права, jus publicum Europaeum». (14)
Однако, по мнению Шмитта, было бы слишком мало сказать, что Америка была приютом справедливости и эффективности. Он пишет: «Скорее, подлинный смысл этой линии на избранность заключается в том, что только на американской земле существуют условия, которые в нормальной ситуации делают возможными осмысленные взгляды и привычки, справедливость и мир. В старой Европе, где царило состояние несвободы, даже добрый и порядочный по своей природе и характеру человек мог стать преступником и нарушителем закона. В Америке же, напротив, различие между добром и злом, справедливостью и несправедливостью, порядочными людьми и преступниками не может быть искажено в результате фальшивого поведения в фальшивой ситуации… Новый Запад претендует на то, чтобы быть истинным Западом, истинным христианским миром, истинной Европой. Новый Запад, Америка, хочет вытеснить прежний Запад, Европу, с его прежнего места в мировой истории, с прежнего центра мира». (15)
Но к концу XIX века появились «внешнеполитические сигналы, которые мир воспринял как поворот к империализму». Шмитт пишет: «Он не задерживался на старых континентальных представлений о Западном полушарии, а простирался вглубь Тихого океана и на древний Восток. Для огромных пространств Азии вместо устаревшей доктрины Монро потребовалась политика открытых дверей». Таким образом, континентально ограниченные линии Западного полушария уже не соответствовали новым глобальным изменениям. Континентальные границы Западного полушария уже не соответствовали новым глобальным вызовам. Растет американское глобальное самосознание, сформированное «растущими пространственными и политическими измерениями нового глобального мышления и современными индустриально-экономическими преобразованиями». Тем самым меняются и границы американской избранности, взявшей на себя миссию построения на американском континенте зоны закона, мира и свободы. Как отмечает Шмитт: «Претензия Америки на роль нового, некоррумпированного мира разрослась в XIX веке в ее самосознании на весь глобальный образ Земли». (16)
Таким образом, Западное полушарие становится новой глобальной линией, преодолевая свой прежний характер линии изоляции. Шмитт описывает этот поворот как «диалектику между изоляцией и интервенцией, дилемма которой возрастает с каждым последующим шагом исторического развития». Впервые эта дилемма стала явной после Гражданской войны 1861-64 годов, когда Соединенные Штаты Америки «вернули себе былое чувство превосходства над великими европейскими державами». Изоляция американского континента от старой Европы сопровождалась интенсивной интервенцией в прилегающие регионы. Второй раз эта «неразрешимая дилемма проявила себя в политике одновременного присутствия и отсутствия» Америки в Европе с 1890 по 1939 год, то есть в период разрушения существовавшего миропорядка в рамках Jus Publikum Europaeum, во многом «определив судьбу Женевской лиги». Во время Первой мировой войны 1914-1918 годов эта дилемма двигала политику американского президента Вудро Вильсона, «оказавшегося между двумя крайностями — самоизоляцией и вмешательством в дела мира», «пока политика Америки не перешла окончательно на сторону интервенционизма». (17)
Женевская лига была «делом всей жизни» Вильсона, которая должна была воплотить в жизнь его «идеал универсальной, охватывающей всю Землю лиги мира во всем мире». Но этот идеал потерпел крах перед историческим развитием диалектики между изоляцией и интервенцией. В доказательство этого Шмитт приводит два заявления Вильсона, сделанные в 1914 и 1917 годах. В своей речи от 19 августа 1914 года, то есть сразу после начала Первой мировой войны, он «торжественно присягнул идеалу абсолютного, строгого, даже скрупулезного нейтралитета». Американцы должны быть беспристрастны в мыслях и делах и «избегать любых действий, которые могут быть истолкованы как благоприятствование какой-либо из воюющих сторон». Именно эта твердая позиция Вильсона привела к тому, что в ноябре 1916 года он был избран президентом на второй срок. Но в декларации от 2 апреля 1917 года «он формально и публично изменил эту позицию и заявил, что не только время, но и эпоха нейтралитета закончилась и что мир во всем мире и свобода народов оправдывают вступление Америки в европейскую войну». По мнению Шмитта, «только благодаря этому Первая мировая война превратилась из европейской войны старого типа в мировую войну всего человечества». (18)
Однако, по мнению Шмитта, сочетание политики официального отсутствия и эффективного присутствия в Женеве нельзя списывать только на личность президента Вильсона. Шмитт пишет: «Ключ к пониманию такой позиции лежит в разделении политики и экономики — в разделении, которое утвердили Соединенные Штаты и которое признала Европа. Такое разделение, казалось бы, соответствовало хорошо известной традиционной и типичной максиме: как можно больше торговли и как можно меньше политики. Внутри страны это означало господство экономики, свободной от вмешательства государства, и в том же смысле господство свободного общества над государством. Во внешней политике это не означало отказ от защитных тарифов, протекционизма и экономической автономии — внешнеторговая политика США характеризовалась скорее крайне протекционистской тарифной политикой, — но в то же время предполагало косвенный метод политического воздействия, важнейшей особенностью которого было то, что он преодолевал политико-территориальные границы государств, опираясь на свободную торговлю и свободный рынок как на конституционный стандарт международного права, а также беря на вооружение политику открытых дверей и наибольшего благоприятствования». (19)
«Официальное отсутствие, исходя из разделения политики и экономики, — заключил Шмитт, — было, таким образом, только политическим отсутствием; в то время как неофициальное присутствие было чрезвычайно эффективным, а именно экономическим присутствием и, если необходимо, политическим контролем». Такое разделение политики и экономики объявляется последним словом человеческого прогресса, критерием современного государства и цивилизации в целом, но, по словам Шмитта, «в действительности оно вводило в заблуждение, поскольку сохраняло за собой примат экономических мотивов, и лишь усиливало беспорядок, порожденного нерешенной проблемой пространственного порядка Земли». (20)
Чтобы подчеркнуть, «что переход от изоляции к интервенции связан с объективными силами и тенденциями, а не только с личным мнением и индивидуальными колебаниями Вильсона», Шмитт указывает на поразительное повторение той же ситуации, только не в 1917, а в 1939 году. В официальной декларации о нейтралитете от 5 сентября 1939 года Соединенные Штаты Америки «официально объявляют о традиционном понятии нейтралитета в межгосударственном международном праве, о строжайшей беспристрастности и равной дружбе со всеми воюющими сторонами». Параллельно с этим тогдашний американский президент Франклин Д. Рузвельт в своей речи в Чикаго 5 октября 1937 года заявляет, «что международной анархии и беззаконию, которые наблюдаются сегодня в мире, нельзя противостоять только простой изоляцией и нейтралитетом». (21)
Позднее, 31 марта 1941 года, на пресс-конференции в Белом доме было открыто объявлено «о смерти старой политики изоляции и нейтралитета»: «Я не отрицаю, — заявил представитель правительства США, — что в XIX веке сложились специальные правила нейтралитета, основанные на идее нейтралитета, и что эти правила были дополнены различными Гаагскими конференциями. Однако эти правила изжили себя. События, произошедшие после начала мировой войны, лишили их актуальности». (22)
Развитие старой политики изоляции и нейтралитета в сторону политики интервенции хорошо прослеживается в американских доктринах и декларациях. Шмитт подчеркивает важность четырех таких документов: доктрины Тобара в 1907 году, пакта Келлога в 1928 году, доктрины Стимсона в 1932 году и Панамской декларации в 1939 году. Он пишет: «Согласно так называемой доктрине Тобара, которая легла в основу соглашения центральноамериканских республик Коста-Рики, Гватемалы, Гондураса, Никарагуа и Сальвадора от 20 декабря 1907 года, ни одно правительство другого государства, пришедшее к власти в результате государственного переворота или революции, не должно быть признано, пока оно не будет выбрано конституционным путем. Практика президента В. Вильсона возвела этот стандарт демократической законности в ранг принципа международного права для Западного полушария. В соответствии с этим признавались только те правительства, которые являлись законными в смысле демократической конституции. Что конкретно означает демократичность и законность, конечно же, определялось, интерпретировалось и санкционировалось на практике самим признающим правительством, в данном случае правительством США. Очевидно, что такая доктрина и практика признания новых правительств носила интервенционистский характер. Для Западного полушария это означало, что правительство в Вашингтоне могло эффективно контролировать каждое конституционное и правительственное изменение в другом американском государстве. Пока Соединенные Штаты ограничивали себя старым Западным полушарием, это касалось только пространства Америки. Но это стало касаться любого другого государства на земле, как только США выдвинули глобальную претензию на мировой интервенционизм.» (23)
С подписанием пакта Пакт Бриана-Келлога 1928 года изменился мировой аспект международного права. Шмитт пишет: «Теперь на сцену вышло Западное полушарие и определило дальнейшее изменение смысла войны». Американский outlawry of war, то есть запрет и осуждение войны, который первоначально понимался как идеал свободы и мира на американском континенте — в противовес раздираемой войнами Европе — теперь распространялся на весь земной шар. Его целью было «сохранить в руках Соединенных Штатов основополагающее решение о допустимости мировой войны, в противовес Женевской лиги, а также Англии и Франции — двух европейских держав, доминирующих в Женевской лиге». (24)
Доктрина Стимсона 1932 года (известная также как доктрина Гувера-Стимсона) юридически закрепляла Пакт Бриана-Келлога 1928 года. Шмитт пишет: «После этого правительство Соединенных Штатов оставляло за собой право во всех частях земли отказывать в «признании» изменения собственности, если оно было связано с незаконным насилием. Это означало, что Соединенные Штаты, преодолевая различие между Западным и Восточным полушариями, претендовали на то, чтобы решать правильность и неправильность территориальных изменений на всей планете. Такая претензия затрагивала уже все пространственное устройство Земли. Теперь любая операция в любой точке Земли могла считаться делом Соединенных Штатов». (25)
Шмитт приводит слова президента Гувера (1928 год), на которые ориентировался госсекретарь Стимсон, обосновывая свою доктрину: «Акт войны в любой точке мира — это акт, который наносит ущерб интересам моей страны». О значении этой доктрины в международном праве Шмитт пишет: «Практика jus publicum Europaeum стремилась разрешать конфликты в рамках системы равновесия; теперь они универсализировались во имя единства мира». В этой новой точке зрения Шмитт видел оправдание интервенции, «которое охватывало все важные политические, социальные и экономические вопросы на планете». Тем самым был завершен переход от самоизоляции к мировой интервенции. По словам Шмитта, «тогда, в начале Гражданской войны, Соединенные Штаты, находясь в изоляции, полностью занимали оборонительную позицию. Декларация 1932 года, напротив, стала новой доктриной, основанной на интервенции». (26)
Особую роль сыграла Панамская декларация от 3 октября 1939 года. Шмитт пишет: «В пределах зоны безопасности, установленной настоящей Декларацией для защиты нейтралитета американских государств, воюющие стороны не должны предпринимать враждебных действий. Линия этой зоны безопасности простирается на 300 морских миль в Атлантический и Тихий океаны по обе стороны от американского побережья». Это был новый вид определения театра военных действий в открытом море. Шмитт пишет: «В прошлом, когда говорили о доктрине Монро, обычно имели в виду только сухопутную часть Западного полушария и подразумевали, что океан является свободным морем, как это понималось в XIX веке. Теперь границы Америки распространялись и на море». Это была, по мнению Шмитта, новая, современная форма практики захвата моря (Seenahme) и ликвидация ее прежней формы. (27)
Для Шмитта развитие Западного полушария от самоизоляции к мировой интервенции было ничем иным, как проявлением проблемы нового Номоса земли, возникшей в так называемую эпоху империализма, то есть в конце XIX и начале XX веков. В то время мир был охвачен растущим глобальным самоосознанием, «которое соответствовало растущему пространственному и политическому измерению нового глобального линейного мышления и современному масштабу построения индустриально-экономического пространства». В эту эпоху, отмечает Шмитт, «Западное полушарие оказалось перед грандиозной альтернативой», а именно между вызовами, связанных с появлением новых многообразных больших пространств (Großräumen), и утверждением своего мирового господства, между монизмом (Monismus) и плюрализмом (Pluralismus), между монополией (Monopol) и полиполией (Polypol). Как отмечает Шмитт, диалектика этих противоречий поражала всех историков, юристов и ученых, наблюдавших за развитием Западного полушария с 1890 года. Чтобы подчеркнуть, насколько важна эта диалектика для понимания развития мира, Шмитт пишет: «Противоречия вытекают из нерешенной проблематики пространственного развития, которая содержит в себе необходимость выбора: либо признавать рядом с собой другие большие пространства, либо превратить войну прежнего международного права в глобальную мировую гражданскую войну». (28)
Таким образом, проблема нового Номоса Земли предстает у Шмитта как конфликт между двумя возможными вариантами развития Западного полушария с конца XIX века: между монизмом или плюрализмом, между монополией или полиполией, между глобальной претензией Америки на мировое господство, ведущей к мировой гражданской войне, или все же признанием, наряду с собой, других больших пространств. Фактически мы имеем дело с двумя логиками развития современного мироустройства: однополярным или многополярным миром, доминированием одной сверхдержавы Америки или балансом нескольких крупных пространств. При этом скептический вопрос Шмитта о том, созрела ли планета для глобальной монополии одной сверхдержавы, остается наиболее важным.
Американские доктрины и декларации в период с 1890 по 1939 год ясно показывают, что Соединенные Штаты Америки выбрали первый вариант. В результате этого Западное полушарие — как новая глобальная линия — трансформировалась из самоизоляционной в глобальную мировую интервенцию. Но это развитие несло в себе проблему, которую слишком сложно разрешить в глобальном мире постоянно растущих других больших пространств. Шмитт пишет: «Глобальная линия, делящая мир на две половины по принципу «хорошо» и «плохо», представляет собой плюсовую и минусовую линии моральной оценки. В ней содержится вечное неприятие другой части планеты, пока это не приведет к полному разрыву отношений.» (29)
Именно с этой проблемой сталкивается Америка, когда она распространяет свою претензию, стать новым миром, на всю планету: далеко не все растущие великие державы готовы безоговорочно связать себя к американской супердержавой. Это стало глобальным вызовом для Америки, требующего от нее разработки эффективных механизмов и методов мировой интервенции, с тем чтобы во имя единства сделать весь мир универсальным, то есть свободным, демократическим и мирным. Можно даже говорить о рождении нового нормативного проекта Запада, который был выражен в американских доктринах и декларациях с 1890 по 1939 год.
Американская политика в Европе, отмеченная дилеммой между самоизоляцией и мировым вмешательством, оказалась недостаточно эффективной, чтобы разрешить противоречия, вытекающие «из нерешенной проблемы пространственного развития». Как показывает Шмитт, «неразрешенная дилемма выразилась в смешанном присутствии и отсутствии» Америки в делах Европы и стала «судьбой Женевской лиги». И добавляет: «Соединенные Штаты Америки как ведущая держава официально не присутствовали в Женеве, тем не менее восемнадцать американских штатов присутствовали в Женеве». В результате Женевская лига не смогла сдержать Вторую мировую войну как глобальную войну на уничтожение.
Доктрина Трумэна 1947 года не входит в список документов, рассмотренных Шмиттом, хотя она является частью логического следствия развития Западного полушария от самоизоляции к мировой интервенции. В американской программе, озвученной президентом Трумэном перед обеими палатами Конгресса 12 марта 1947 года, США видели себя в роли защитника свободного общественного строя от коммунистической угрозы. Трумэн сказал: «Свободные люди мира надеются на нашу поддержку в сохранении их свобод. Если мы потерпим неудачу в осуществлении нашего руководства, мы поставим под угрозу мир во всем мире. Вместе с тем мы поставим под угрозу благополучие нашего собственного государства». Таким образом, продвижение демократии становится боевым термином мировой интервенции. Трумэн подчеркивает: «В настоящий момент почти каждая нация в мире должна выбрать между альтернативными образами жизни. Выбор слишком часто далеко не свободный. Один образ жизни основан на воле большинства и отличается свободными демократическими учреждениями, свободными выборами, гарантиями свободы личности, свободы слова и религии и свободы от политического притеснения. Второй образ жизни основан на желании меньшинства, насильственно наложенного на большинство. Он отличается террором и притеснением, управляемой прессой и подавлением личных свобод. Я полагаю, что Соединенные Штаты должны поддерживать свободные народы, которые сопротивляются агрессии вооруженного меньшинства или внешнему давлению. Я полагаю, что мы должны помочь в освобождении народов, чтобы они сами могли решать свою собственную судьбу». (30)
Знаменитая речь премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля «Железный занавес» (1946 года) и доктрина Трумэна открывают дорогу Холодной войне. Можно сказать, что это было официальное объявление о рождении нового нормативного проекта Запада, но теперь уже в совершенно иных условиях: США первыми получили в свои руки ядерное оружие и даже испытали его в Хиросиме и Нагасаки. Это было бы убедительным аргументом в реализации нормативного проекта Запада, если бы Советский Союз не разработал собственную ядерную программу в самые короткие сроки: 29 августа 1949 года было проведено успешное испытание советской атомной бомбы.
В условиях Холодной войны глобальные противоречия, вытекающие из нерешенности проблемы пространственного развития, были перенесены в будущее в силу разделения мира на зоны влияния двух признанных супердержав — США и СССР. После 1989/90 годов коммунизм, казалось бы, был побежден, но глобальные противоречия остались и поставили перед Америкой старую проблему пространственного развития: признать рядом с собой другие растущие большие пространства или окончательно реализовать свою претензию на новый мир.
Невероятно быстрый распад коммунистического блока создал у Запада иллюзию, что он сможет легко реализовать свой нормативный проект. Но растущие большие пространства, как и прежде, пока не проявляют готовности добровольно участвовать в западном проекте. Планета еще не готова к глобальной земной вселенной и еще долго не будет к ней готова. Как и предсказал Шмитт, происходит трансформация «война прежнего международного права в глобальную мировую гражданскую войну». При этом под существующим международным правом следует понимать миропорядок, существовавший после Ялтинской конференции, но с 1989/90 годов поставленный Западом под сомнение. «Глобальной гражданской войной» можно считать многочисленные гражданские войны, вспыхнувшие во всех — без исключения! — странах, вынужденных познакомиться с западной демократизацией.
Западное полушарие вновь поставлено перед «чудовищной альтернативой» и ищет новых врагов для своей глобальной линии, чтобы разделить мир «на две половины по принципу добра и зла». На смену прокоммунистическим режимам пришли авторитарные и антидемократические режимы. Глобальная линия мышления реализуется в отгораживании западных либеральных демократий от остального мира под девизом: «Консолидированные демократии не ведут войну друг против друга». Зона боевых действий, где применение силы может быть оправдано и узаконено в соответствии с правом сильнейшего, находится за линией дружбы, то есть за пределами Запада. Таким образом, продвижение демократии несет в себе оправдание войн против всех, кто не согласен с нормативным проектом Запада и не признает претензию Америки на мировое господство.
Но такая политика вновь наталкивается на чисто американскую диалектику изоляции и вмешательства, дилемма которой находит свое выражение в так называемом «трампизме». Лозунг «Америка прежде всего!», используемый Дональдом Трампом, как известно, возник в эпоху самоизоляции и подчеркивает американские национализм, антиинтервенционализм и избранность. По мнению Шмитта, эта дилемма может только усиливаться «с каждым дальнейшим шагом исторического развития». Это означает, что старая американская диалектика изоляции и интервенции еще не исчерпала себя: более того, она, скорее всего, становится основным вопросом внутренней и внешней политики Америки в эпоху поиска нового Номоса Земли.
Схема «друг-враг», получившая свое высшее выражение в двустороннем аспекте абсолютного гуманизма XVIII века и пустившая глубокие корни в западной цивилизации, реализуется сегодня не только в отчуждении христиан от нехристиан, Европы от Нового Света, цивилизации от варварства, человека от недочеловека или демократии от недемократии: она разъедает западную цивилизацию изнутри. Яркий пример тому — раскол немецкого общества в рамках обязательной вакцинации или в борьбе с правым экстремизмом. Шмитт не исследует расистские теории, но классическое определение расизма, представленное, например, интернет-платформой «Фонд против расизма» с использованием аргументации английского социолога Стюарта Холла (1932-2014), практически совпадает с проблемой линейного мышления, описанной Шмиттом.
Расизм, по мнению Стюарта Холла, «это обозначение различий, чтобы отличить себя от других, оправдать социальные, политические и экономические действия и обеспечить себе привилегированный доступ к материальным, экономическим, политическим и другим важным ресурсам». В контексте колониализма эта «расовая» конструкция очевидна: нужно было объяснить, почему европейцы должны отказывать значительной части населения планеты в статусе человека, да еще в эпоху Просвещения, когда все люди были объявлены свободными и равными? Сначала это был биологический признак — цвет кожи, который использовался для обозначения инородной группы. Сегодня в ход идут социальные, культурные и религиозные различия. Когда различия рассматриваются как «данные от природы» и статичные, они легко занимают место «расы» и функционируют в той же логике. В этом контексте расизм всегда имеет отношение к власти: он должен обесценивать и ставить в невыгодное положение определенных людей, чтобы получить привилегии. «Расовая теория возникла как идеологическая концепция для оправдания нарушений прав человека с претензией на господство», таков вердикт Стюарта Холла. (31)
Можно легко себе представить, что схема «друг-враг» — это не только феномен политического, как это описывал Шмитт в своей теории «друг-враг», но и феномен западной цивилизации. Проведение линий дружбы исторически и по масштабу весомее, чем деление людей по принадлежности к политическому единству. Таким образом, линейное мышление стало самым тяжелым наследием западной цивилизации, мешающим Западу признать рядом с собой существование других растущих цивилизаций.
1. Carl Schmitt, Der Nomos der Erde im Völkerrecht des Jus Publicum Europaeum, Duncker&Humbolt GmbH, Berlin, 5. Auflage 2011, S. 55-59.
2. Ebenda, S. 59-61.
3. Ebenda, S. 62.
4. Ebenda, S. 66.
5. Ebenda, S. 71.
6. Ebenda, S. 72-75.
7. Ebenda, S. 72.
8. Ebenda, S. 72-73.
9. https://de.wikipedia.org/wiki/Hungersnot_in_Bengalen_1943
10. Ebenda, S. 226, 256, 261.
11. Ebenda, S. 261-262.
12. Ebenda, S. 262.
13. Ebenda, S. 263-264.
14. Ebenda, S. 263-264.
15. Ebenda, S. 264-265.
16. Ebenda, S. 267-268, 270-271.
17. Ebenda, S. 270-271.
18. Ebenda, S. 227, 271-272.
19. Ebenda, S. 228-229.
20. Ebenda, S. 228-229.
21. Ebenda, S. 272-273.
22. Ebenda, S. 273.
23. Ebenda, S. 281-282.
24. Ebenda, S. 255, 272.
25. Ebenda, S. 283-284.
26. Ebenda, S. 284.
27. Ebenda, S. 257-258.
28. Ebenda, S. 271.
29. Ebenda, S. 270.
30. https://de.wikipedia.org/wiki/Truman-Doktrin#cite_ref-1
31. Shop – Materialien 20/21 / Stiftung gegen Rassismus (stiftung-gegen-rassismus.de), beim Suchbegriff „Was ist Rassismus?“