Шмитт неоднократно указывает на то, «что истинный смысл международного права заключается в том, чтобы не отменять войну (Abschaffung des Krieges), а ее сдерживать (Hegung des Krieges), с тем, чтобы избежать войны на истребление». Для него сдерживание войны означает не ликвидацию войны как таковой, а недопущение ее самой жестокой формы — войны на истребление, как это было, например, в эпоху религиозных и гражданских войн в XVI и XVII веках. Современная война на уничтожение, в его понимании, — это война, где разрешены все средства уничтожения, например, тотальные бомбардировки, которые демонстрировали в XXI веке американцы в Ираке и французы в Ливии, не говоря уже о ядерных, химических или бактериальных боевых действиях. (1)
Для Шмитта суть межгосударственных войн, которые в Европе удавалось успешно сдерживать, заключалась в «упорядоченном, разворачивавшемся на ограниченном пространстве и на глазах свидетелей состязании сил». Он пишет: «Устранение или избежание войны на уничтожение возможно лишь благодаря нахождению некоей формы для состязания сил. А это в свою очередь возможно лишь благодаря признанию противника в качестве равного себе врага, justus hostis. Именно так закладывается основа для сдерживания войны». Поэтому для Шмитта европейские войны представляли собой нечто противоположное беспорядку. Он пишет: «В них заключена высшая форма порядка, на который способна человеческая сила. Они являются единственной формой защиты от порочного круга все более и более жестоких репрессалий, то есть от нигилистических акций, продиктованных ненавистью и жаждой мести, бессмысленной целью которых является взаимное уничтожение». Для Шмитта война сама по себе не является причиной анархии. Он пишет: «Было бы неверными характеризовать международно-правовой порядок межгосударственного международного права XVII-XX веков как анархию лишь на том основании, что он допускал войны». (2)
После окончания Первой мировой войны в Женеве «было много разговоров о том, чтобы объявить войну вне закона и отменить ее, но никогда о том, чтобы ее пространственно сдерживать». Это свидетельствовало об изменении смысла войны: сдерживание войны в рамках межгосударственного международного права должно было смениться отменой войны. Американский запрет войны (outlawry of war) должен был стать новой моделью мира во всем мире, единым идеалом глобального Запада, где царят закон и мир. Но здесь важно напоминание Шмитта о двух истинах: «Во-первых, задача международного права заключается в том, чтобы предотвратить истребительной войны, то есть, если война неизбежна, сдержать ее; во-вторых, отмена войны без ее реального сдерживания приведет лишь к новым и, вероятно, худшим видам войны, рецидивам гражданской войны и другим видам истребительных войн». (3)
В Лиге Наций это осталось незамеченным. В качестве метода искоренения войны были применены экономические санкции — в виде системы гегемонистского равновесия (hegemoniales Gleichgewichts-System), хорошо апробированной на американском континенте. Однако в Европе санкции в плане сдерживания войны оказались неэффективными. Шмитт пишет: «Межгосударственные войны прежнего европейского международного права, исключающие дискриминацию одной из сторон, были поставлены под вопрос, но отнюдь не отменены или ликвидированы как таковые. Поэтому Женевская лига не смогла справиться не только с очевидной проблемой разоружения, но и с задачей сдерживания войны в целом. Первая и единственная попытка применения экономических санкций в 1935/36 годах была направлена не против Германии, как того с самого начала ожидала Франция, а против Италии. В результате применения этих антиитальянских санкций все вопросы военного права так и остались без ответа: дело закончилось тем, что государство, подвергшееся агрессии, а именно член лиги Эфиопия, было побеждено, покорено и аннексировано агрессором, также членом лиги. Санкции были сняты резолюцией Ассамблеи лиги от 4 июля 1936 года. Несколько членов лиги признали эту аннексию». (4)
Лига Наций, созданная после Первой мировой войны с целью урегулирования международных конфликтов путем арбитража и обеспечения коллективной безопасности в долгосрочной перспективе, не спасла мир от Второй, еще более разрушительной мировой войны. Она отменила важные методы, правила и правовые институты Jus Publicum Europaeum, лежавшие в основе сдерживания войны, но не гарантировала отмены войны как новой правовой основы мира во всем мире. В этом отношении Женевская лига оказалась беспомощной. По мнению Шмитта, запрет войны и объявление войны преступлением, которые в то время были «привязаны к трудным юридическим оговоркам», не означали элементарного устранения опасности войны.» Таким был горький опыт всех европейских народов в хаотический период с 1919 по 1939 год. (5)
В основе неудачи Женевской лиги с ее идеалом отмены войны лежала, по мнению Шмитта, «дилемма между юридическо-формальной трактовкой запрета войны и политико-морально-объективным решением основных проблем, связанных с причинами войн, таких как перевооружение и безопасность». Он пишет: «Каждый европейский государственный деятель и каждый европейский гражданин знал, что вопрос отмены войны по существу является вопросом разоружения и безопасности». Это означает, что все попытки отменить войну наталкиваются на эти основные проблемы, к которым Шмитт добавляет еще и так называемое peaceful change, то есть пацифизм как мирное разрешение вопросов войны. Но все это скорее политические, чем юридические проблемы. (6)
Это означает перевод основных проблем войны из компетенции судебной власти в сферу политики и морали, где задействованы не только юристы, «но и общественное мнение широких масс населения». Однако многие люди воспринимают юридические термины как «искусственный формализм», в том числе «абстрактное юридическое представление о justa causa«. Под подозрение абстракции попадают и другие понятия о войне, такие как justus hostis, то есть справедливый враг, который иметь право на защиту, или агрессор, или старое положение о том, что нападение — это лучшая защита, которое, по мнению Шмитта, может быть изменено, если нет надежной международной и еще не устоявшейся юриспруденции, а именно в положение о том, «что защита — это наилучший и наиболее эффективный способ нападения». (7)
Таким образом, речь идет о дилемме между правовым и политическим образом мышления, которая, по словам Шмитта, проявляется здесь «в особенно трудной и опасной форме». Он пишет: «С одной стороны, если цель действительно заключается в том, чтобы война стала уголовным преступлением, то юридическое уточнение понятий совершенно необходимо, а с другой — на первый план вновь выходит вопрос о (наиболее чувствительно воспринимаемой массами) объективной законности или незаконности войны и виновности в развязывании войны, тогда как более глубокие причины войны, например всеобщее вооружение и недостаток безопасности, намеренно оставляются при одностороннем определении агрессора вне поля зрения. Дилемма, состоявшая в необходимости выбирать между формально-юридическим рассмотрением запрета войны, соответствующим Женевскому протоколу 1924 года, и содержательным морально-политическим решением серьезнейшей проблемы таких причин войны, как вооружение и обеспечение безопасности, становилась все более острой». Это было продемонстрировано Женевским протоколом 1924 года, где была сделана попытка определить агрессивную войну как преступную, но безрезультатно, «потому что не был дан ответ на фундаментальный вопрос, связанный со справедливой войной, да на него никто и не собирался отвечать». (8)
Сознательное уклонение от четкого прояснения важных терминов войны и особенно вопроса о военной вине стало, таким образом, судьбой Женевской лиги и еще одним доказательством изменения смысла войны. То, с какой легкостью общественное мнение на Западе сегодня возлагает вину за украинский кризис и за мировой кризис в целом только на Россию, ясно показывает, что эта старая дилемма еще не преодолена. Она даже становится более жестокой и позволяет сознательно оставлять за рамками рассмотрения такие важные проблемы войны, как перевооружение и безопасность. Вместо юстиции на первое место выходят политика и мораль с их призывом отменить агрессию и войну как таковые и наказать уже названного ими агрессора.
Отказ от войны как новая модель миропорядка и криминализация войны стали двумя сторонами одной медали: одно предполагает другое. И то, и другое — отмена и криминализация войны — ставят политику и мораль выше юстиции и мешают, даже сознательно, прояснять в общественном сознании основные проблемы войны. В результате этого вопросы войны переходят из сферы правосудия в сферу формирования общественного мнения, где особую роль играют средства массовой информации. Для держав-победительниц эта роль СМИ особенно важна: она призвана подтвердить и легитимировать их авторитет в вопросах войны и особенно в вопросах справедливости войны.
Огромное значение средств массовой информации в нашей жизни — это азбучная истина. Она была успешно проверена во всех войнах, революциях и реформах со времен изобретения книгопечатания. Октябрьская революция 1917 года была подготовлена, как известно, выпуском и распространением газеты Ленина «Искра» под девизом «Из искры возгорится пламя». С помощью нацистской пропаганды евреи и коммунистическая Россия были превращены в злейших врагов Германии. С 11 сентября 2001 года мусульмане и политический ислам возведены в ранг опаснейших врагов Запада. И т. д. Сегодня путинская Россия стала очередным врагом Запада, с попыткой посадить Путина, весь русский народ и русскую культуру на скамью подсудимых. Со своей стороны, российские СМИ конструируют из Запада естественного врага российской цивилизации. Таким образом, замечание Шмитта о роли общественного мнения в войне вновь становится очень актуальным, особенно когда эмоции мешают людям задуматься о глубинных и реальных причинах войн и конфликтов в мире, с новой силой заполыхавших после развала Советского союза. Более того, СМИ имеют огромную возможность манипулировать общественным мнением по вопросам войны. Справедливость войны в этом случае сводится не к вопросам вины и и причинах агрессии, а к их виртуальной интерпретации, зависящей от медийных и технических ресурсов воюющих сторон.
Не случайно для многих кризис на Украине и хаотичные конфликты в мире в целом просто непонятны. Запрещение войны и объявление ее преступлением еще не означает элементарного устранения самой опасности войны. Похоже, печальный опыт межвоенного периода с 1919 по 1939 год сегодня полностью забыт. Это делает актуальным еще один важный тезис Шмитта: «Сдерживание, а не отмена войны было до сих пор настоящим успехом права, единственным достижением международного права». (9)
ООН, как преемница Лиги Наций, избежала участи своего предшественника только потому, что, помимо принципа голосования при принятии своих решений, ввела также Право вето в Совете Безопасности ООН. Можно сказать, что во время Холодной войны Право вето стало важнейшим инструментом не для отмены войны, а для ее сдерживания. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на список наложенных вето с 1946 по 2017 год. (10) С 1946 по 1969 год СССР использовал Право вето чаще всего, но с 1970 по 1991 год, когда Советский Союз получил поддержку большинства членов в ООН, чаще всего использовали Право вето США, Франция и Великобритания. Естественно, после распада Советского Союза Правом вето чаще стали пользоваться Россия и Китай, в то время как для Запада, как для победителя в Холодной войне, существующие методы сдерживания войны и особенно Право вето стали уже обузой. Не случайно и то, что требования отменить Право вето и реформировать Совет Безопасности ООН становятся все громче со стороны западных государств, наталкиваясь при этом на активное противодействие России и Китая. Сможет ли отмена Права вето сделать мир более мирным — это еще тот вопрос.
Начиная с 1989/90 годов, ООН неоднократно демонстрировала свою неспособность предотвратить войну. Конфликты и войны в мире не уменьшаются, а увеличиваются. Причин тому много, в том числе и глобальное противостояние двух концепций будущего: однополярного мира по логике Бжезинского с Америкой как единственной сверхдержавой и многополярного мира по логике Хантингтона, принятого Россией, Китаем и многими другими государствами в качестве принципа своей политики безопасности. Война на Украине — лишь одна из составляющих этого глобального противостояния, которое Хантингтон называет конфликтами между цивилизациями, то есть между большими культурными образованиями. В этих конфликтах неизбежны локальные войны на границах цивилизаций — до тех пор, пока не будет создан новый глобальный пространственный порядок.
Это возвращает нас к мысли Шмитта о «Большом пространстве» (Großraum) как возможном фундаменте нового Номоса Земли. Этот новый Номос Земли должен заменить старый Номос, который господствовал в мире с XVI века до конца XIX века, но до сих пор не нашел своей пространственной планетарной замены. Шмитт пишет: «Если в рамках Republica Christiana был установлен реальный пространственный порядок, то Женевская лига 1919-1939 годов послужила ярким примером того, что без четкого представления о пространственном Номосе Земли не может быть установлен всеобъемлющий международный правопорядок». Отсюда его суждение: истинная причина неудачи Женевской лиги заключалась в том, что в ней отсутствовало какое-либо пространственное решение, даже вообще представление о пространственном порядке. Действительно, Женевская лига претендовала на европейский, но в то же время универсальный и глобальный порядком. Шмитт пишет: «Специфически универсальной и глобальной она была в соответствии с идей ее инициатора и вдохновителя, американского президента Вильсона и — но совершенно иным, даже противоположным образом — согласно глобальным морским интересам ее ведущего участника, Британской империи, раскинувшейся с ее доминионами по всему миру. В результате такого многостороннего универсализма самый важный и единственно решающий вопрос современного международного права остался без ответа». (11)
Как отмечает Шмитт, «в Женевской лиге доминировала идеологическая претензия на некритический универсализм», хотя уже тогда юристы «со всей ясностью мысли и со всей своей мудростью высказывались в пользу идеи федеративного устройства единого большого пространства». Но универсальный мировой порядок, по мнению Шмитта, не мог быть предложен Женевской лигой хотя бы потому, что в ней отсутствовали две современные мировые державы — Советский Союз и Соединенные Штаты Америки. Это означает, что «в действительности не были гарантированы даже просто фактическое состояние 1919 года и новые государственные границы Европы», что и продемонстрировала Вторая мировая война. (12)
Английской мировой империи давно уже нет, но претензия на универсальность осталась неизменной: теперь уже со стороны единственной сверхдержавы Америки. Но, как и после Первой мировой войны, сегодня «просто фактическое состояние» и государственные границы в Европе и мире не гарантируются ООН, поскольку две современные мировые державы — Россия и Китай — противодействуют в Совете Безопасности ООН универсалистским притязаниям Америки. Таким образом, мировое сообщество под руководством ООН может повторить судьбу Европы под руководством Женевской лиги, если не сможет разрешить дилемму Шмитта о планетарном развитии, а именно дилемму «между универсализмом и плюрализмом, между монополией и полиполией», а также ответить на его фундаментальный вопрос: «созрела ли планета для глобальной монополии одной державы?» (13)
В этой ситуации возрастает значение методов, норм и правовых институтов Jus Publicum Europaeum, которым действительно удавалось сдерживать войны, в отличие от неудачных попыток их отмены. Речь идет, конечно же, не о межгосударственном международном праве, которое господствовало в Европе с XVI до конца XIX века, а о новом международном праве, которое регулирует отношения между большими пространствами так же, как это было в Европе между государствами. Война как таковая перестает быть незаконной, но должна быть ограничена правилами и методами ее ведения на основе равенства и равноправия всех противоборствующих сторон. Большие пространства получают признание в качестве justus hostis, то есть в качестве «справедливых врагов», а точкой отсчета для определения справедливости войны становится уже не авторитет держав-победительниц, а равный суверенитет больших пространств. Порядок нового международного права исходит не от justus hostis, а от justa causa и определяет каждую войну или конфликт между равноправными суверенами как законную войну. Это делает возможным устранение или избежание войны на истребление.
Такое ограничение и сдерживание войны может стать смыслом нового Номоса Земли — как правового фундамента планетарного пространственного порядка. Опорой мира во всем мире станет уже не баланс суши и моря, а баланс великих культурных пространств (цивилизаций), которые должны будут заботиться о поддержании этого баланса.
Старый и до сих пор действующий Номос Земли покоится в основном на трех столпах. Первый — это европейская традиция разделения мира на «своих и чужих», на добро и зло, на демократии и недемократии и т.д. Вторая составляющая — колониальная практика эксплуатации «другого» — по закону сильнейшего, которая сегодня перешла в так называемый неоколониализм. Третья составляющая — планетарное господство, на которое сначала претендовала Британская империя, а после Первой мировой войны — Соединенные Штаты Америки. Устранение этих трех главных опор Запада сегодня фактически является главной интригой перехода от старого к новому Номосу Земли.
1. Schmitt, Carl: Der Nomos der Erde, S. 214.
2. Ebenda, S. 158-159.
3. Ebenda, S. 214-215, 219.
4. Ebenda, S. 215.
5. Ebenda, S. 253-254.
6. Ebenda, S. 244, 253.
7. Ebenda, S. 253.
8. Ebenda, S. 253.
9. Ebenda, S. 159.
10. https://de.wikipedia.org/wiki/Datei:UNSC_veto.svg
11. Schmitt, Carl: Der Nomos der Erde, S. 216.
12. Ebenda, S. 217-218.
13. Ebenda, S. 216.