В своей статье для газеты Berliner Zeitung под заголовком ««Дух Хельсинки»: почему ЕС должен обсудить с Россией новую архитектуру безопасности» (май 2025 года) польский журналист Ян Опилка описывает хронику разрядки международной напряженности на примере работы Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). На основе СБСЕ в 1975 году была создана Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) — крупнейшая в мире региональная организация по безопасности, объединяющая 57 государств-участников в Европе, Северной Америке и Центральной Азии. (1)
Опилка отмечает: еще совсем недавно европейские политики придавали ОБСЕ важную роль в улаживании конфликтов на европейском континенте, в том числе в конфликте на Украине. При этом он ссылается на нынешнего Президента Германии: «Еще в 2016 году Франк-Вальтер Штайнмайер, тогдашний министр иностранных дел Германии, заявил перед саммитом ОБСЕ в Гамбурге: «ОБСЕ – единственная общеевропейская организация, в которой объединены все государства Европы, как восточные, так и западные, а также США и Канада, и которая позволяет им собираться вместе для обсуждения вопросов европейского мирного устройства и архитектуры безопасности. (…) ОБСЕ может с гордостью оглянуться на политику сближения с Востоком и разрядки 1970-х годов, которую в Германии продвигали Вилли Брандт, Эгон Бар и Ханс-Дитрих Геншер».
Кризис на Украине, как и другие кризисы, должны были еще больше укрепить роль ОБСЕ. Опилка пишет: «В 2016 году, через два года после аннексии Крыма и «краха европейской архитектуры безопасности», по словам Штайнмайера, «ОБСЕ остается единственным форумом, который тесно связывает Восток и Запад Европы». Она пользуется доверием и одобрением со всех сторон». ОБСЕ и сегодня остается незаменимой для обеспечения безопасности и мира в Европе.«Без нее конфликт на востоке Украины, возможно, уже давно вышел бы из-под контроля. ОБСЕ выполняет миссию наблюдателей, которые контролирует соблюдение перемирия в этом регионе – это единственная инстанция, которая дает нам независимую картину ситуации в зоне боевых действий. В других конфликтных зонах, например, в Приднестровье и Нагорном Карабахе, ОБСЕ также выступает посредником между противоборствующими сторонами».
Но за прошедшие несколько лет произошло как раз обратное: роль ОБСЕ в украинском конфликте сведена на нет. Почему? Для Опилки это решающий вопрос. Он пишет: «Чтобы ответить на этот вопрос, полезно взглянуть на историю создания ОБСЕ, и в частности на становление ее важной предшественницы, которую Штайнмайер сегодня, девять лет спустя, вряд ли стал бы хвалить, тем более со ссылкой на Вилли Брандта, его коллег и их Восточную политику 1970-х годов. При этом политика Брандта сыграла основополагающую роль в создании СБСЕ».
К дискурсу о новой Восточной политике
Прежде всего Опилка разрушает миф критиков новой Восточной политики, которые утверждают, что сегодня ее невозможно возродить — якобы для этого нет соответствующих условий. Он пишет: «Первая встреча СБСЕ состоялась в июле 1973 года. С сегодняшней точки зрения весьма важно вспомнить, в каком политическом контексте она состоялась. С одной стороны, благодаря политике Вилли Брандта в отношении Востока, подписанию в 1970 году договоров в Москве и Варшаве, а также Основного договора 1972 года, регулировавшего отношения между ФРГ и ГДР, были сделаны важные шаги по разрядке напряженности. В то же время противостояние между сверхдержавами США и Советским Союзом было в самом разгаре. США вели разрушительную войну во Вьетнаме, в которой Советский Союз с 1965 года поддерживал коммунистический Северный Вьетнам кредитами, оружием и военными советниками. Несмотря на то, что происхождение и ход войны во Вьетнаме нельзя сравнивать с войной на Украине, тем нее менее ситуация аналогичная — поменялись лишь роли у тех, кто нападал и кто помогал».
По сути сегодня мы находимся в той же ситуации, что и в эпоху разрядки напряженности. После Карибского кризиса две ядерные державы должны были между собой договариваться, чтобы не окунуться в пучину ядерной войны. Сегодня Россия, восстановив свой военный потенциал, сравнимый с атомным потенциалом СССР, вновь принуждает США считаться со своими интересами, то есть договариваться. Прокси-война на Украине, как когда-то война во Вьетнаме, лишь ускоряет этот процесс, создавая базу для возобновления инициатив, которые в свое время привели к разрядке напряженности, включая Восточную политику Брандта.
Как описывает это Опилка: «С точки зрения сегодняшнего дня и возможного «возрождения» ОБСЕ решающим фактором является то, что война во Вьетнаме, которую США распространили также на Камбоджу и Лаос и в результате которой до 1975 года в этих трех странах погибло до трех миллионов солдат и гражданских лиц, явно не стала препятствием для переговоров между двумя сверхдержавами. Напротив: они сблизились и заключили важные договоры о контроле над вооружениями, такие как новаторский в то время Договор по ПРО 1972 года, который запрещал разработку систем защиты от баллистических ракет. Основная идея договора по ПРО, который США расторгли в 2001 году, заключалась в том, чтобы сохранять ядерный паритет и удерживать стороны договора от разработки ракетных систем, способных преодолевать любую противоракетную оборону».
Затем, по словам Опилки, последовало «укрепление доверия с помощью конкретных мер». Предварительные переговоры, которые длились два года, завершились большой конференцией и подписанием Хельсинкского заключительного акта (1975). Это не был договор, имеющий обязательную силу в соответствии с международным правом, тем не менее на него охотно ссылались, когда речь шла о правах человека или о притеснениях оппозиции. Более того, он предусматривал механизмы по контролю за военными действиями — еще один важный шаг к взаимному доверию. Опилка пишет: «Не менее важным было то, что благодаря «духу Хельсинки» и конкретным «мерам по укреплению доверия», таким как наблюдение за военными маневрами и объявление о перемещении войск, между политическими элитами двух блоков было создано нечто вроде «ограниченного доверия» — фактически доверие между врагами. В политике это крайне редкое явление».
Последующие конференции в рамках СБСЕ проходили в нейтральных и не связанных с Хельсинкским актом государствах – в Югославии, Швеции и Австрии. Они выступали в качестве посредников между двумя военными блоками — важный элемент создания доверительной атмосферы. Многолетний диалог достиг своего пика в Париже в 1990 году, при подписании «Парижской хартии для новой Европы». Парижская хартия, как и Хельсинкский акт, опиралась на принцип «неделимой безопасности», то есть на поиск баланса сил, когда безопасность одного государства не должна достигаться за счет безопасности другого государства. «В мирной и готовой к сотрудничеству Европе встал вопрос о возможном расширении совместной работы: о долгосрочном соглашении между Советским Союзом, а с 1991 года — между Россией и Европейским сообществом, в будущем — с ЕС», — пишет Опилка и добавляет: «Успех СБСЕ основывался на том, что участвующие в нем государства и блоки были действительно готовы к сотрудничеству и взаимному признанию. Немного пафосно это можно сформулировать так: «Где есть воля, там есть и путь»».
Конец духа Хельсинки
Итак: поиск мира на основе равенства всех сторон с учетом принципа неделимой безопасности. Собственно, это и можно назвать главным проявлением духа Хельсинки. Но после развала Советского Союза этот дух быстро улетучился. Винить в этом Россию — все равно что перекладывать проблемы с больной головы на здоровую. Опилка пишет: «Однако в последующие годы СБСЕ (с 1995 года ОБСЕ) постепенно утратила свое значение. Еще в 1994 году СБСЕ в своей Будапештской декларации заявляла, что она представляет собой «структуру безопасности, охватывающую государства от Ванкувера до Владивостока». В 1996 году ОБСЕ, образованная на ее основе, уже подчеркивала, что свобода выбора альянсов государствами и интересы безопасности других государств не противоречат друг другу. К этому моменту НАТО все больше брала бразды правления в свои руки. Президент США Билл Клинтон ( в должности с 1993 по 2001 год) в октябре 1996 года, за две недели до своего переизбрания, заявил в своей речи, что «первая группа стран, которые мы пригласим к вступлению, должна стать полноправными членами через три года, а именно к 50-летию НАТО и через десять лет после падения Берлинской стены». По словам Клинтона, это расширение не направлено против кого-либо. Оно призвано повысить безопасность «для всех – для старых и новых членов НАТО, а также для стран, не входящих в альянс». Клинтон отметил, что он знает, что «некоторые в России по-прежнему смотрят на НАТО через призму Холодной войны и негативно оценивают расширение альянса». Однако это принесет безопасность и стабильность, и «Россия будет в числе выигравших», заверил Клинтон. Она получит шанс помочь «построить мирную и единую Европу».
Но создание в Европе новой архитектуры безопасности под руководством США — это совсем не то, что было заложено в эпоху разрядки напряженности. Опилка пишет: «Мир и единая Европа благодаря новой геополитической ситуации – здесь «дух Хельсинки» исчезает. Ведь и Михаил Горбачев хотел совсем другого, чем того, чтобы НАТО играла ведущую роль в Европе. Своей идеей «общего европейского дома» он стремился к тому же, что и президент Франции Франсуа Миттеран (у власти с 1981 по 1995 год), который мечтал о европейской конфедерации, которая могла бы «объединить все государства нашего континента концентрическими кругами, не изолируя Советский Союз».
Но как победитель в Холодной войне, США больше не нуждались во всех этих соглашениях, заключенных в Хельсинки, равно как и в дальнейшем тесном сотрудничестве между Советским Союзом и Германией, которые США всегда «боялись и с которыми боролись». Опилка пишет: «Следует отметить: ОБСЕ утратила свое значение постольку, поскольку большинство западных государств сделали ставку на НАТО. Это и понятно, если учесть соотношение сил в то время – Запад, победивший в Холодной войне во главе с США, и развалившийся СССР с Россией, которая в 1990-е годы, за исключением своего арсенала ядерного оружия, являла собой лишь тень своего былого величия. С точки зрения Запада, баланс сил, к которому стремилась СБСЕ, был больше не нужен. Ведь в отличие от 1970-х годов, когда между собой противостояли два блока, с 1989/1990 года Запад и страны Центральной и Восточной Европы, обретшие свободу, превосходили по своему военно-политическому потенциалу Россию и республики-преемницы СССР. Теперь важно было узаконить победу и получить от нее дивиденды, а не искать компромисс, который, согласно Хельсинкскому основному акту и Парижской хартии 1990 года, заключался в том, чтобы безопасность оставалась неделимой, то есть безопасность одного государства не должна была бы достигаться за счет безопасности другого государства».
Этим объясняется плачевная судьба ОБСЕ: зачем вообще нужна эта организация, если отсутствует желание сотрудничать и создавать политико-военную основу «неделимой безопасности»? «Как ЕС, так и НАТО, пишет Опилка, ссылаясь на швейцарского историка Кристиана Нюнлиста, «переняли на себя задачи ОБСЕ и, конечно же, обеспечили организацию соответствующими финансовыми и политическими средствами». Итог такой трансформации ОБСЕ известен: «Со временем ОБСЕ превратилась большей частью в правозащитную организацию, которая, например, направляет наблюдателей на выборы в государства-члены».
По сути ОБСЕ превратилась в инструмент политики Запада, потеряв тем самым статус посредника, которому можно было бы доверять. Это был последний удар по духу Хельсинки — он окончательно умер. Идеал общей системы безопасности в Европе, основанной на принципе «неделимой безопасности», больше не интересовал западных политиков. Опилка пишет: «Потерю значения ОБСЕ и ее подхода к сотрудничеству, который наблюдается сегодня, объясняется, таким образом, отсутствием желания сотрудничать и создавать политико-военную основу «неделимой безопасности». Это касается, с точки зрения США, также и отношений с Китаем: целью становится не взаимное признание равенства интересов, которое отражает и признает реальное соотношение сил, а геополитическое доминирование – судя по всему, любой ценой».
Как ни странно, но именно в упорном стремлении США к мировой гегемонии Опилка видит реальный шанс для Европы стать самостоятельной. Он пишет: «Однако для Европы именно это открывает новые возможности. Ведь сегодня Европейский союз как никогда ранее стоит между США и Китаем. Чтобы обрести самостоятельный вес, который позволил бы ему занимать более уверенную позицию, ЕС сначала должен решить европейский вопрос, а это включает в себя прекращение войны на Украине и перезагрузку отношений с Россией».
Опилка предлагает вернуться к диалогу в рамках работы ОБСЕ, даже если на Украине продолжаются российские бомбардировки. Мир уже знает такой опыт: в 1973 году, когда СБСЕ только начинала свою работу, США вели свою разрушительную компанию во Вьетнаме. Он пишет: «Поэтому ОБСЕ, штаб-квартира которой находится в Вене, в по-прежнему нейтральной Австрии, является организацией, которая должна будет играть более важную роль в ближайшие месяцы». Как говорится, было бы на это желание, исходя из логики разрядки напряжения: «Где есть воля, там есть и путь». Но как раз такой воли в Европе, с сожалением отмечает Опилка, пока не наблюдается, а потому нет никакой надежды на то, что в деятельности ОБСЕ может что-то измениться. Он пишет, имея в виду работу ОБСЕ: «То, что она, по всей видимости, ничего не предпримет, поскольку важные государства-члены ЕС и брюссельское руководство не готовы повысить роль этой организации, является более чем наглядным комментарием к более чем трехлетней трагедии на Украине – сегодня и, вероятно, завтра».
Единственная партия, которую сегодня интересует судьба ОБСЕ, — это АдГ. Опилка (не без огорчения) пишет: «То, что в ноябре 2024 года именно партия АдГ подала в Бундестаг запрос о «предоставлении ОБСЕ возможности действовать в рамках миротворческих миссий», показывает: сегодня правильные вопросы задает не та сторона, последствия чего еще скажутся. В декабре заявка была передана в соответствующие комитеты. И испарилась, как испарился подлинный «дух Хельсинки»».
Но так ли уж случаен интерес АдГ к ОБСЕ? Нет, конечно: у этого интереса есть своя политико-идеологическая основа. Она лежит в самом названии партии с ее претензией быть альтернативой для Германии. Но в чем собственно состоит альтернативность партии, чем АдГ должна отличаться от всех других официальных партий, чтобы считать себя альтернативной? При поиске ответа на эти вопросы неизбежно всплывают тот факт, что АдГ последовательно выступает против идеологии трансатлантизма, взяв на вооружение концепцию Большой Европы от Лиссабона до Владивостока. Идея Большой Европы, пропитанная духом Хельсинки, грозит стать идеологическим противовесом новому трансатлантизму, то есть реальной альтернативой той политике, которую сегодня проповедует правительство Германии во главе с идейным трансатлантистом Мерцем. Не в этом ли и состоит одна из главных идейных особенностей АдГ? (Подробнее: Сделаем Германию снова великой)