Если Трамп ищет мирные пути разрешения мировых конфликтов, следуя логике трампизма, то европейская элита следует логике воинствующего — по своей сути — трансатлантизма.
Уже в первый срок правления Трампа его политика по отношению к НАТО и другим институтам эпохи Холодной войны вызвала настоящий переполох среди европейских трансатлантистов. Казалось бы, под вопрос поставлено само существование трансатлантизма как идеологии, скреплявшей после Второй мировой войны отношения между Европой и Северной Америкой. В чем дело? Ведь трансатлантическое единство уже не раз, задолго до Трампа, подвергалась серьезным испытаниям. Достаточно вспомнить войну в Ираке (2003), когда далеко не все европейские лидеры последовали указаниям из Вашингтона, или саммит НАТО в Бухаресте (2008), когда прием Украины и Грузии в НАТО — из-за противодействия европейцев — пошел не по американскому сценарию. Тем не менее именно приход Трампа в Белый дом вызвал в доме трансатлантистов настоящий переполох. Почему?
Пожалуй, лучше всего об истоках кризиса трансатлантизма может рассказать история. Например: когда и с какой целью создавался трансатлантический союз? А если шире: когда вообще возникала идея атлантического союза, что лежит в ее основе, кто является ее вдохновителем?
Идея атлантизма намного старше трансатлантизма как идеологии Запада
Ответ на первый вопрос хорошо известен: трансатлантизм как политическое течение возник в период после Второй мировой войны, когда США и западноевропейские государства сформировали тесный союз перед лицом угрозы, которую представляли собой коммунизм и Советский Союз. Ответ на второй вопрос требует разъяснения, поскольку он напрямую связан с геополитикой. Можно утверждать, что идея атлантизма, выраженная в стремлении объединить Европу и Северную Америку на основе общих ценностей, возникла в эпоху становления новых мировых держав, прежде всего в восточной части земного полушария, что стало для европейской цивилизации настоящим вызовом. Другими словами, она уходит своими корнями в геополитическое столкновение между Западом и Востоком, между европейской цивилизацией и остальным миром, между морем и сушей.
Отцом этой идеи принято считать американского адмирала Мэхэна — одного из основателей геополитики. Мэхэн был именно тем человеком, который в конце XIX — начале XX века предпринял попытку перенести идеи британской гегемонии как морской державы на век машины, где главную роль играла уже не Британия, а Соединенные Штаты Америки. Являясь новой экономической державой, США и должны были заменить Британскую империю как хранителя мирового порядка. Об этом пишет, в частности, Карл Шмитт в своем замечательном рассказе «Земля и море» (1942). (Подробнее: Власть моря подходит к концу)
В 20-м веке, особенно после Первой мировой войны, идея атлантизма стала частью американской внешней политики. На первом этапе она во многом носила груз великой американской миссии, которая заключалась в том, чтобы отменить войну как таковую (outlawry of war). Запрет войны должен был стать новой моделью мира во всем мире, единым идеалом глобального Запада, где царят закон и мир — по примеру «Западного полушария», которое объявило себя зоной свободы в противовес погрязшей в войнах и бюрократии Европе.
От великой миссии к мировой экспансии
Но этот идеал мирового порядка без войн и насилия очень быстро превратился в новую форму экспансии: под видом борьбы за мир и свободу США взяли на себя право вмешиваться во внутренние дела государств, закрепив это право в своих доктринах. Европейское международное право на основе Вестфальского мира (1648), которое несколько столетий оберегало Европу от разрушительных религиозных и гражданских войн, после Первой мировой войны было заменено на новое международное право под эгидой Лиги наций, где главную роль стали играть Соединенные штаты Америки. При ее создании американский президент Вудро Вильсон объявил всему миру, что он готов построить новый мировой порядок, свободный от войн. На деле произошло как раз обратное: мир погрузился в потрясения межвоенного времени, которое закончилось развязыванием Второй мировой войны. Ответ на вопрос, почему так произошло, можно найти в фундаментальной работе Карла Шмитта «Номос земли» (1950). (Подробнее: Формула мира Карла Шмитта)
Сегодня мы сталкиваемся с той же самой проблемой: мир вновь стоит на пороге новой мировой войны, показывая беспомощность ООН, как наследницы Лиги наций, предотвратить нарастающий шквал войн и конфликтов. После начала конфликта на Украине в 2014 году, сто лет спустя после начала Первой мировой войны, перед США вновь стоит по сути та же самая задача: создать новый, свободный от конфликтов и войн миропорядок. Но результат практически тот же самый. История во многом повторяется, и это становится очевидным, если следовать учению Шмитта о войне и мире. (Подробнее: Сегодня, сто лет спустя)
Для Шмитта важным было не поддаваться морализму и политизации права, то есть то, что сегодня как раз и происходит: основные проблемы войны переведены из компетенции правосудия в область политики и морали. В результате такие ключевые понятия войны, как акт агрессии, аннексия, причины войны и военное преступление из сферы международного права перекочевали в сферу формирования общественного мнения. Россия названа единственным виновником в украинском конфликте, а Путин — главным военным преступником, как это произошло с Германием во главе с Кайзером Вильгельмом II после Первой мировой войны.
Политики разучились отличать единичный акт агрессии, например, в результате конфликта на границе, от агрессивной войны, в ходе которой вопрос о том, кто является агрессором, а кто защитником, теряет свое значение. Акт агрессии может быть и провокацией, как это произошло, например, накануне объявления Германией войны Польше 1 сентября 1939 года. Для Шмитта акт агрессии в результате «первого выстрела» еще не означал агрессивную войну. Наивысшее искусство международного права, считал он, как раз и состоит в том, чтобы не допустить развитие акта агрессии в кровопролитную затяжную войну. «Гарантией мира является не отмена войны, а ее сдерживание», так коротко можно сформулировать его формулу мира.
К сожалению, в самой Германии дискуссия о войне и мире на языке юристов, начатая Шмиттом после окончания Второй мировой войны, не была подхвачена. Сегодня она окончательно утонула в волнах морализма и политизации права, утопив даже такой, казалось бы, полезный дискурс, как «Мир через право». Аргументы юристов уступили место эмоциям. Не в этом ли кроется еще одна причина эскалации конфликтов по всему миру? (Подробнее: Эскалация конфликта на Украине — это провал международного права)
Идейными отцами трансатлантизма являются англосаксы
В истории международного права, описанной Карлом Шмиттом, можно найти также истоки атлантизма как политического проекта США. Они кроются в универсализме Запада, в частности, в его попытках создать универсальное международное право, основанное на идеалах свободной мировой торговли и мирового рынка, включая свободное движение золота, капитала и рабочей силы. По сути своей это англосаксонское право, основанное на понимании британцами того, что такое свободное море. Море по закону объявляется свободным, но все его торговые пути и ключевые береговые форпосты должны контролироваться англосаксами. Такой своеобразный идеал свободы наполнял паруса британской империи, а с конца 19-го столетия, когда роль хранителя мирового порядка перекочевала в Вашингтон, стал питать претензии США на создание планетарной империи. (Подробнее: Мир еще не созрел для универсального международного права)
Таким образом, идея атлантизма никогда не была общеевропейской идеей. Она отражала интересы англосаксов, а в дальнейшем — интересы англо-американцев, вызывая со стороны континентальной Европы справедливую критику в том, что Америка по отношению к европейцам выступает как доминирующая сила, отказываясь говорить с ними на равных. Даже после окончания Холодной войны Германия, как и вся Европа, не стала более самостоятельной, о чем пишет, например, в своем фельетоне «Оккупация, защита, опека. В германо-американских отношениях Холодная война никогда не заканчивалась» (2014) для Süddeutsche Zeitung немецкий историк Грегор Шелльген. «Американцы всегда шли впереди, а немцы следовали за ними без всяких если и но», с огорчением заключает историк. (Подробнее: Институциональный кризис Запада)
Более того, континентальная Европа не была идейным вдохновителем политического проекта под названием «Трансатлантизм» — эту роль взяли на себя Великобритания и США. Достаточно вспомнить три события, во многом определивших идейный характер трансатлантизма: подписание в 1941 году Атлантической хартии президентом США Франклином Рузвельтом и премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем, а также знаменитую речь Черчилля в Фултоне в 1946, ставшей символом воздвигнутого между Западом и коммунистической Восточной Европой «Железного занавеса». Выступление американского президента Гарри Трумэна перед Конгрессом 12 марта 1947 года, открывшего дорогу Холодной войне, лишь завершило формирование трансатлантизма как воинствующей идеологии Запада в его борьбе против коммунистического Востока.
Доктрина Трумэна (после короткой паузы в ходе борьбы с фашизмом) вновь вернула мир в эпоху глобальной конфронтации: США объявляли себя защитником свободного общественного строя в борьбе с большевистской угрозой. Мир вновь был поделен на своих и чужих, возвращая Западу внутренне содержание его международной политики, которую Карл Шмитт заложил в понятие «Политическое». (Подробнее: Деление мира на «друзей» и «врагов» — самое тяжелое наследие западной цивилизации)
Европа после Второй мировой войны: от субъекта к объекту большой политики
После Второй мировой войны Европа из субъекта превратилась в объект большой политики. И в этом еще одна особенность идеологии трансатлантизма: она провозглашает единство западных ценностей и западных интересов для всех участников союза, но в то же время игнорирует особенности европейской культуры и национальные интересы европейских стран. Нельзя забывать о том, что институты трансатлантизма возникли не само по себе, а в результате специальных программ, проводимых США в послевоенной Европе, включая план Маршалла.
Для Западной Германии была предусмотрена даже отдельная программа по перевоспитанию немцев (re-education), включая денацификацию, демилитаризацию, децентрализацию и демократизацию страны. Эпоха культурной американизации Западной Германии должна была окончательно интегрировать страну в лоно «западной цивилизации». Немецкий историк Август Винклер в книге «Долгий путь на Запад» (2000) поспешил даже объявить об успешной интеграции объединенной Германии в западную демократию. Но сегодня вряд ли с ним согласятся восточные немцы, которые на последних выборах в трех своих землях, по аналогии с1989 годом, затеяли нечто новой мирной революции. Трансатлантизм как американский проект по демократизации Германии не нашел всеобщей поддержки в восточных землях, лишний раз доказав, что здесь у людей — в силу их жизненного опыта — свое понимание демократии. (Подробнее: В Саксонии зреет революция)
Отношение США к Европе как к вассалу лучше всего объясняет внутреннюю суть трансатлантизма. Он был направлен именно на Европу, с целью сделать ее форпостом Америки на левом фланге Евразии. Это и есть домашнее задание для европейцев, которое намного важнее идеологического спора между либеральным Западом и коммунистическим Востоком. Самостоятельность Европы никогда не входила в планы США. Любые попытки увеличить границы европейского суверенитета жестко пресекались. Наглядный тому пример — судьба Шарля де Голля с его голлизмом. Западная Европа освобождалась от «военного бремени», но взамен она должна была платить дань Америке своей лояльностью, независимо от того, насколько американские интересы соответствовали интересам самой Европы.
Европейская политика до и после развала Советского союза с позиций геополитики
Восточная политика Вилли Брандта, подхватив идею разрядки, вполне вписывалась в идеологию трансатлантизма того времени. Лозунг «Изменение через сближение» предполагал интеграцию евразийского континента (тогда это был Советский Союз) в сферу западной политики, что, собственно, и являлось главной целью англо-американских стратегов, которые после Карибского кризиса вместо военной конфронтации с Москвой предпочли соперничество в социальной и экономических областях. Где и достигли наибольшего успеха.
Но после развала Советского Союза теперь уже объединенная Германия, пропитанная духом Хельсинки и Восточной политики, нарушила главный принцип трансатлантических отношений — быть не впереди, а в обозе американской политики. Идея большой единой Европы от Лиссабона до Владивостока, о которой грезили многие европейские политики, видя в ней будущее Европы, не соответствовали новым планам Америки. Это и показал дальнейший ход событий. Эпоха разрядки, породив «перестройку» Горбачева, закончилась развалом советской империи, приблизив давнюю мечту трансатлантистов — интегрировать Евразию в западную демократию. О Большой Европе вместе с Россией как о самостоятельном проекте европейские политики должны были забыть. Домашнее задание для них изменилось, но по сути осталось прежним: быть форпостом Америки при построении однополярного мира.
Эту новую роль Европы после развала Советского Союза достаточно подробно описал в своей книге «Единственная мировая держава. Стратегия господства Америки» один из ведущих американских геостратегов Збигнев Бжезинский. Он рассматривал Европу прежде всего как незаменимый геополитический плацдарм для Америки на евразийском континенте. Его стратегический взгляд на Европу гласит: «Старый Свет представляет для США огромный геостратегический интерес. В отличие от связей с Японией, Атлантический альянс закрепляет политическое влияние и военную мощь Америки непосредственно на евразийском материке. При нынешнем состоянии американо-европейских отношений, когда европейские страны-союзники по-прежнему сильно зависят от американского щита безопасности, любое расширение европейской сферы влияния автоматически расширяет прямую сферу влияния Соединенных Штатов. И наоборот, без этих тесных трансатлантических связей превосходство Америки в Евразии быстро исчезнет». (Подробнее: Геостратегия в отношении Европы)
Согласно Бжезинскому, независимая Европа на основе франко-немецкого партнерства в корне противоречила геополитическим интересам Америки. Поэтому американскую политику в отношении Франции и Германии после развала Советского Союза он видел в том, чтобы сдерживать их амбиции по самостоятельному построению будущей Европы. «Франция надеется на свое возрождение через Европу, Германия — на свое искупление», — пишет Бжезинский, пытаясь объяснить и определить цели самостоятельных проектов Германии и Франции. Французское видение будущего он описывает следующим образом: «Для Франции Европа является способом вернуть бывшее величие. Еще до начала Второй мировой войны серьезные французские исследователи международных отношений были обеспокоены постепенным снижением центральной роли Европы в мировых делах. За несколько десятилетий Холодной войны эта обеспокоенность превратилась в недовольство «англосаксонским» господством над Западом, не говоря уже о презрении к связанной с этим «американизации» западной культуры. Создание подлинной Европы, по словам Шарля де Голля, «от Атлантики до Урала» должно было исправить это прискорбное положение вещей. И поскольку во главе такой Европы стоял бы Париж, это в то же время вернуло бы Франции величие, которое, с точки зрения французов, по-прежнему является особым предназначением их нации».
Другому потенциальному архитектору Европы, Германии, Бжезинский приписывает совершенно иную мотивацию: она должна учитывать горький опыт национал-социализма. Он пишет: «Для Германии приверженность Европе является основой национального искупления, в то время как тесная связь с Америкой необходима для ее безопасности. Следовательно, вариант более независимой от Америки Европы не может быть осуществлен. Германия придерживается формулы: «искупление + безопасность = Европа + Америка». Этой формулой определяются позиция и политика Германии; при этом Германия одновременно становится истинно добропорядочным гражданином Европы и основным европейским сторонником Америки. В своей горячей приверженности единой Европе Германия видит историческое очищение, возрождение морального и политического доверия к себе. Искупая свои грехи с помощью Европы, Германия восстанавливает свое величие, беря на себя миссию, которая не вызовет в Европе непроизвольного возмущения и страха. Если немцы будут стремиться к осуществлению национальных интересов Германии, они рискуют отдалиться от остальных европейцев; если немцы будут добиваться осуществления общеевропейских интересов, они заслужат поддержку и уважение Европы». (Подробнее: Геостратегия по отношению к Франции и Германии)
Трансатлантизм снова на подъеме
Этим во многом объясняется живучесть трансатлантизма как геополитического проекта. Казалось бы, после развала Советского Союза трансатлантизм должен был потерять свою идеологическую основу и исчезнуть с лица земли вместе с институтами, которые он создал, имея в виду прежде всего НАТО. Но этого не произошло: идеология ушла, но геополитика осталась. Трансатлантизм окреп и даже расширил горизонты своего влияния вместе с расширением ЕС и НАТО на восток, вытравливая любые попытки европейских политиков проявлять самостоятельность. Самостоятельная политика, особенно в партнерстве с Россией, не могла долго продолжаться, что и показали дальнейшие политические события в Германии и Франции. Как и в старые добрые времена, когда Америка и Европа дружно воевали против социалистического блока, на горизонте появились новые враги, теперь уже путинская Россия и коммунистический Китай, вновь сплотив политические элиты по обе стороны океана в борьбе с «мировым» злом.
С этим ничего не может поделать даже Трамп, который считает, что институты Холодной войны, возникшие в рамках трансатлантизма, мешают ему сделать Америку снова великой. Отрицательное отношение Трампа к трансатлантизму можно считать вполне логическим следствием его политики, получившей свое собственное имя — трампизм. (Подробнее: В поисках логики в политике Трампа. Часть вторая: трампизм — что это такое?)
Трансатлантизм стал синонимом глобализма, на борьбу с которым замахнулись трамписты. Но если Трампу, используя административные ресурсы, удается в определенной степени сдерживать трансатлантизм у себя в дома, то в Европе он процветает. Политическая элита в Европе, включая руководство ЕС и большинства европейских стран, по-прежнему находится в тисках трансатлантизма, выполняя его геополитический заказ. В боевых лозунгах трансатлантистов все те же аргументы эпохи Холодной войны: защита западных ценностей, демократии, либерализма, рыночной экономики и принципов правового государства перед лицом агрессии и угрозы мировому порядку. Как и в эпоху Холодной войны, сторонники трансатлантизма мыслят в категориях «Свой-Чужой», воздвигая новый «Железный занавес».
Другими словами, европейские трансатлантисты готовы противостоять Трампу, то есть действующему американскому президенту, не боясь последствий. Что, впрочем, вполне логично. Во-первых, президентство Трампа — не вечно, ему на смену скоро придет другой президент, возможно, Байден-2. Во-вторых, трансатлантизм за 80 лет после окончания Второй мировой войны оброс огромным числом организаций, проникнув во все сферы общественной жизни в США и Европе. Так что Трамп воюет не столько с институтами трансатлантизма, сколько с огромной армией его сторонников, так называемыми трансатлантистами-глобалистами, что в корне меняет характер объявленной им борьбы.
Общество «Atlantik-Brücke» & Co.
Наглядный тому пример — Германия, где трансатлантисты во многом определяют политический курс страны. Штаб-квартирой трансатлантизма в Германии по праву считается общество Atlantik-Brücke. С одной стороны, информация о деятельности общества доступна широкому кругу читателей, в том числе на его сайте (atlantik-bruecke.org). Известно и то, кого собирает в своих рядах общество: по сути это политическая элита Германии. «Сегодня в число членов Atlantik-Brücke входят около 800 ведущих деятелей из сферы банковского дела и финансов, экономики, политики и СМИ», пишет, например, Википедия. (1)
Масштабы деятельности общества впечатляют, как и то, кто в нем состоял или состоит: ведущие политические деятели, влиятельные банкиры, предприниматели, журналисты… При этом их принадлежность к какой-нибудь партии не имеет никакого значения: их статус и положение в обществе намного важнее, чем их политические взгляды. Достаточно назвать такие имена, как Гельмут Шмидт, Рихард фон Вайцзекер, Ангела Меркель, Фридрих Мерц, бывший председатель правления Deutsche Bank Хильмар Коппер, бывший немецкий издатель и основатель сегодняшней Axel Springer SE Аксель Шпрингер. Легко догадаться, что могли и могут обсуждать за одним столом столь влиятельные персоны.
Впрочем, общество Atlantik-Brücke и не скрывает своего влияния на внутреннюю и внешнюю политику в Германии, как и на формировании общественного мнения. На семинарах, конференциях и заседаниях общества разрабатываются стратегические планы, которые потом доносятся до широкой общественности. В них зачастую участвуют ведущие представители СМИ, которые отвечают за распространение информации и которые в большинстве своем также являются членами общества. Тем самым относительно маленькое общество, являясь некоммерческой, то есть частной организацией, открыто и не стесняясь берет на себя право быть главным рупором немецкой политики, выполняя тем самым задачу, которая и была поставлена перед обществом в самом начале его создания: «В эпоху массовой демократии и возросшего влияния СМИ Atlantik-Brücke рассматривало себя как часть общественного мнения, на которое необходимо было влиять всеми возможными средствами». (2)
Словом, информации о деятельности общества предостаточно. Это с одной стороны. С другой — удивляет лояльное отношение к обществу Atlantik-Brücke широкой общественности. Видимо, многие граждане в Германии, особенно в ее западной части, искренне считают, что так и должно быть: когда маленькое общество, находясь под пристальным присмотром американских партнеров, определяет политический курс страны. И это несмотря на то, что это общество построено по принципу элитного клуба: здесь нет официального представительства, а членство предоставляется только по приглашению. Потом те же граждане удивляются, почему Америка отказывается относиться к Германии как к равному партнеру.
Действительно, серьезную критику общества редко встретишь в печати, разве что в архивных документах. Как, например, в статье «Какие политики в Бундестаге являются членами Atlantik-Brücke?» за 2018 год, где историк Энне Цетше делится своими мыслями по поводу общества, которому она посвятила свою диссертацию. В трудное послевоенное время, считает она, потребность в трансатлантическом сотрудничестве была действительно высокой. С ее слов, мотивы основателей общества были вполне благородными: «Если Германия не будет восстановлена и не последует за Америкой, то в Европе не будет ни мира, ни процветания. В этом они были убеждены». Но она критически относится к тому, что из этого получилось: общество стало элитным проектом, изолированный от общественности. Представители бизнеса, компаний, СМИ и академических кругов, не имеющие демократической легитимности, получили структурный доступ к лицам, принимающих политические решения. (3)
На основании анализа Анне Цетше автор статьи приходит к следующему выводу: «В целом можно сказать, что критика в основном указывает на концентрацию власти, недостаточную прозрачность и чрезмерное влияние на формирование общественного мнения, при этом организация оправдывает свою роль необходимостью поддерживать трансатлантические отношения».
Впрочем, в последнее время эта организация все чаще выход из тени своей таинственности. Дискуссия о том, может ли некоммерческая организации, каким является общество, так активно заниматься политикой и формированием общественного мнения, — это, пожалуй, лишь первый камень в огород трансатлантистов. Они сами себя подставляют, когда, присягая трансатлантическому единству, в то же время демонстрируют независимость по отношению к политике Трампа. Оказалось, что между независимой политикой и трансатлантическим единством лежит огромная пропасть. Пытаясь перепрыгнуть ее, трансатлантисты готовы затянуть в нее всю Европу.
1. https://de.wikipedia.org/wiki/Atlantik-Br%C3%BCcke