Симпатия восточных немцев к России вполне понятна и объяснима. Речь идет прежде всего о тесных экономических, политических и культурных связей между ГДР и СССР в течение сорока лет, что привело, независимо от их идеологической основы, к образованию больших и малых связей на чисто человеческом уровне. Из истории нельзя выкинуть совместное строительство нефтепровода Дружба, активную деятельность общества Дружба-Freundschaft, туристические поездки, изучение русского языка и знакомство школьников ГДР с российской литературой и культурой, их переписку с новыми друзьями из республик огромной страны и многое другое, что формировало личное, оторванное от политики представление о россиянах — возможно, несколько критическое, в силу особенностей российской действительности, но в целом положительное. Строки из стихотворения Евгения Евтушенко «Хотят ли Русские войны?» они воспринимали дословно, опираясь на личный опыт и их собственное понимание характера российского человека.
Это личное представление о россиянах сегодня не так-то просто поколебать, невзирая на невиданное ранее разжигание русофобии в медийном пространстве Германии. Например, убийство мирных граждан в Буче, представленное германской прессой — с украинской подачи — как вопиющее зверство российских солдат, не может не вызвать у старшего поколения восточных немцев массу вопросов. Поверить в звериную сущность россиян не так-то просто, если ты знаешь о них не только по сообщениям официальной прессы. Еще сложнее поверить в то, что Россия — безжалостный агрессор, а их президент Путин, которого поддерживает большинство населения, — это исчадие ада.
Образ России, который в последнее время с упрямой настойчивостью рисует политико-медийный мейнстрим, явно не соответствует личному представлению восточных немцев о России и россиянах. «Во всей Европе нет региона, который был бы так близок к Кремлю, как Восточная Германия», — подтверждает это историк и журналист Илько-Саша Ковальчук, который считается одним из лучших экспертов по истории ГДР. Вопрос о том, почему восточные немцы аплодируют действиям Путина, чрезвычайно важен для него, поскольку он затрагивает суть политического кризиса в Германии, а именно кризиса немецкой демократии. В интервью журналу GEO EPOCHE, посвятившего свой очередной выпуск плачевным итогам 35-летнего объединения Германия, он сказал: «Аплодисменты Путину и Кремлю — это прежде всего символ отказа от западногерманской представительной демократии, модели, которую многие на Востоке и сегодня не понимают». При этом, считает Ковальчук, винить во всем восточные немцы должны себя сами. Он говорит: «Большинство на Востоке верило, что Запад работает как реклама, что там все безупречно хорошо. Люди обманывали себя — и потом были еще больше разочарованы тем, что произошло.» (1)
Шоковая терапия девяностых
Дирк Ошманн в своей книге «Восток: западногерманское изобретение» не останавливается на этом в общем-то очевидном факте, а исследует причины разочарования восточных немцев в западной демократии. В его исследовании можно найти много общего между демократизацией восточной Германии после ее включения в состав ФРГ, которую он называет не иначе как оккупация, и попытками Запада интегрировать Россию после окончания Холодной войны в свое сообщество. Многое из того, что пережили восточные немцы после объединения Германии, должны были испытать на себе и россияне. Это, пожалуй, сама главная причина того, почему на Востоке Германии совершенно по-другому, чем на Западе, смотрят на все то, что сегодня происходит в России и на Украине.
Как россиян, так и восточных немцев Запад долго учил любить его «запретные плоды». Для многих россиян образцом для подражания была Америка, для восточных немцев — ФРГ. Джинсы, пластинки и иллюстрированные журналы из-за рубежа были для россиян символами другой жизни, свободной от дефицита в торговых магазинах. Они не получали посылки от родственников из ФРГ, как Ошманн и многие семьи в ГДР, но в стране процветали преследуемые государством фарцовщики, а западные радиостанции исправно вещали на русском языке о свободной и сказочной жизни на Западе.
Как и у восточных немцев, представление россиян о Западе было двойственным. С одной стороны, Запад был классовым врагом и нес ответственность за все зло в мире. Но в личных разговорах, а это как правило была кухня, Запад часто представлялся как Земля обетованная. Как описывает это Ошманн: «Одежда была более элегантной, автомобили — более быстрыми и гладкими, сладости — вкуснее, и вы могли вести во многом самостоятельную, свободную жизнь, в которую государство не вмешивалось. Без этой картинки, без этой иллюзии, без этого ожидания не было бы и революции с желанием воссоединиться. Люди не были настолько наивны, чтобы всерьез поверить в эту иллюзию, но потребовалась энергия, которую она породила, чтобы разрушить политическую систему». (2)
Подобную иллюзию во время горбачевской перестройки пережили и многие россияне. Затем наступила эйфория перемен. Конечно, такой эйфории, какую восточные немцы испытали после объединения Германии, у россиян не было. Но дух перемен в первые годы после развала Советского Союза наполнял паруса их новой жизни. Первый российский президент Борис Ельцин, следуя западному образцу, обещал российскому народу свободу и процветание. С аналогичной программой выступил канцлер Коль, обещая объединившейся Германии экономическое чудо, по примеру экономического чуда в ФРГ после окончания Второй мировой войны. Его партийный альянс «Союз за Германию», близкий к западногерманскому ХДС, под лозунгом: «Никогда больше социализма. Да! Свобода и процветание» победил на первых свободных выборах в ГДР в марте 1990 года. Можно сказать, что правительство ФРГ, пообещав экономическое чудо, легитимировало тем самым смену власти в ГДР.
Но в реальной жизни все пошло не по плану. Холодным душем для восточных немцев стали уже первые шаги нового правительства по реформированию экономики бывшей ГДР. Трансформировать плановое хозяйство в свободный рынок было поручено специально созданному для этого Трастовому фонду (Treuhandanstalt), который вскоре превратился в орган по приватизации государственной собственности бывшей ГДР. Руководителем фонда стал менеджер из Северной Рейн-Вестфалии Карстен Роведдер, который взялся за дело с присущей ему западногерманской предприимчивостью. Под нож приватизации попали прежде всего наиболее успешные предприятия ГДР, такие, как производитель фотоаппаратов Pentacon из Дрездена, имеющих свой собственный рынок за рубежом. Журнал GEO EPOCHE пишет: «Будучи рыночным радикалом, институт Роведдера превратил Восточную Германию в Эльдорадо для западных корпораций, солдат удачи и мошенников. С этой точки зрения история Трастового фонда — это история экспроприации и опустошения без угрызений совести, без сострадания и даже без понимания.» (3)
Судьба наказала Роведдера за его чрезмерное усердие: 1-го апреля 1991 года он был застрелен в своем собственном доме. Ответственность за нападение взяла на себя террористическая группировка «Фракция Красной Армии» (RAF). Через несколько дней после нападения появилось заявление RAF. Убийцы писали, что босс Treuhand Роведдер, будучи «боннским наместником в Восточном Берлине», вверг миллионы людей в страдания с «жестокостью и высокомерием» и добивался «порабощения и эксплуатации» восточных немцев. «С момента аннексии бывшая ГДР фактически стала колонией Федеративной Республики.» — Таков был вердикт террористов. (4)
Ошманн ссылается на слова немецкого писателя Инго Шульца, чтобы вкратце обрисовать итоги трансформации плановой экономики ГДР в свободный рынок ФРГ: «Вместо объединения, которое могло бы стать испытанием также и для Запада, произошло лишь присоединение. Результаты такого присоединения для Восточной Германии хорошо известны: 70-процентная деиндустриализация — больше, чем в любой другой стране Востока, четыре миллиона безработных, 2,2 миллиона семей попали под действие правила «реституция до получения компенсации» и были вынуждены жить в страхе потерять свою квартиру, дом или имущество. Неудивительно, что рождаемость упала. Treuhand и так называемый Altlasten (борьба с загрязнением окружающей среды, зам. автора) … привели к тому, что территория ГДР превратилась в высокодотационный рынок сбыта без экономической конкуренции». (5)
Почему новое экономическое чудо так и осталось иллюзий? В Германии нет недостатка в экспертах, которые утверждают, что по-другому и быть не могло: такова логика трансформации плановой экономики в свободный рынок. Якобы невозможно соединить капитализм и социализм в одну систему хозяйствования. Но это как раз то, о чем мечтал в свое время Горбачев, опираясь на теорию конвергенции, и как раз то, к чему призывали некоторые холодные головы в Германии в начале 90-х годов. Считать это все утопий — напрасное занятие. Китай успешно интегрировал рыночную экономику в коммунистическую систему и извлекает из этого выгоду. В 60-х годах реформа тогдашнего председателя Совета Министров СССР Косыгина предполагала решительный шаг к социальной рыночной экономике, но была загублена на корню догматами-марксистами в Кремле. Это был урок, который своевременно извлекло китайское руководство. Но и Россия после турбулентных 90-х годов «дикого капитализма» постепенно освобождается от радикального либерализма и выбирает для себя старую и хорошо проверенную формулу «свободного рынка с человеческим лицом», а именно: поддержка рынка настолько, насколько это возможно, государственное вмешательство настолько, насколько это необходимо.
Кстати, на этот принцип опиралось и руководство ФРГ, поднимая после войны экономику страны. Результат известен: Германия пережила экономическое чудо. После объединения Германии этот принцип просто-напросто проигнорировали. Как это описывает Ошманн: «Обещание равных условий жизни должно пониматься так, как оно есть: как красивая иллюзия. Но при наличии политической воли мы могли бы приступить к созданию по возможности равных шансов на существование и равных шансов на участие в этой жизни для всех без исключения — на Востоке и Западе, для Востока и Запада. В частности, речь идет о равной оплате за равный труд и, не в последнюю очередь, о равных пенсиях, не говоря уже об адекватных налогах на наследство и богатство. Это в конце концов вопрос социальной справедливости в демократическом обществе. Мы также могли бы наконец реализовать политические решения в том виде, в каком они были приняты изначально, например, расположить федеральные органы власти и исследовательские институты преимущественно на Востоке, как это решила в 1992 году Комиссии по федеральному устройству Бундестага и Бундесрата. Но этого не произошло, совсем наоборот». (6)
Конец эйфории наступил для россиян, пожалуй, раньше, чем для восточных немцев, но в целом с теми же результатами, что и на территории бывшей ГДР: тотальная деиндустриализация, высокая безработица, резкое снижение рождаемости, превращение территории страны в рынок сбыта с высоким уровнем государственного субсидирования и отсутствием экономической конкуренции. Роль Treuhand при перераспределении государственной собственности, сыгравшего важнейшую роль в разрушении экономики ГДР, в России сыграла раздача в 1992 году так называемого ваучера — приватизационного чека. Поэтому не стоит удивляться особому отношению восточных немцев к той демократии, которую россияне выстраивают после «шоковой терапии» 90-х годов: в полуразрушенной стране, в условиях небывалого деления общества на богатых и бедных, под политическим давлением со стороны Запада. Нечто подобное восточные немцы переживают сегодня сами.
Представление о демократии: единый код для России и Восточной Германии
Многое объединяет россиян и восточных немцев в представлении о том, что такое демократия. Россияне шаг за шагом выстраивают свою собственную модель демократии, исходя из своего понимания принципов демократии, включая принцип свободы и справедливости. Особенность в понимании демократии должны отстаивать и восточные немцы. Опросы общественного мнения и исследования показывают, что они, отдавая должное идеалу свободы как важнейшему принципу демократии, тем не менее отдают предпочтение второй важной составляющей демократии — социальной справедливости. В этом они принципиально отличаются от западных немцев. Эту разницу в понимании демократии отразил в своей книге и Ошманн, причем на своем собственном примере.
Еще до выхода книги, сразу после публикации в газете FAZ его статьи «Как Запад изобретает Восток» (февраль 2022 года), на него обрушился шквал критики, на которую он вынужден был реагировать. В частности, его обвинили в «агрессивности тона» и в том, что он покусился на свободу, за которую западные немцы тогда боролись, в том числе и для него самого. Он парировал обвинение, заявив: «Я нападаю не на свободу, а на формы неравенства и отсутствие свободы в самой демократии», добавив: «Тон резкий, я признаю это. Но, если даже я не говорю ничего нового, то, надеюсь, я говорю это по-другому, сердито и свободно. Я считаю, что такие разговоры уместны в свободном обществе, особенно в обществе, которое постоянно превозносит слово «свобода» как свою главную ценность. С другой стороны, свобода, которая существует только в рамках конформизма и общественного послушания, — это не свобода.» (7)
Демократия, как известно, — это прежде всего вопрос гласности (Publizität). Поэтому Ошманн, говоря о свободе, имеет в виду прежде всего СМИ. Он пишет: «Без разделения властей и, в частности, без четвертой власти — свободной прессы — эта демократия, которая, как таковая, должна ежедневно доказывать свою способность функционировать, давно бы погибла. Публичность и свобода печати — Кант называет это принципом ‘гласности’ — являются условиями реализации принципа справедливости.» (8)
Чтобы подчеркнуть право на публичное высказывание своего собственного мнения, Ошманн еще раз обращается к классическому пониманию роли справедливости в современной демократии. Он пишет: «В абстрактном, теоретическом и историографическом плане концепция современной публичной сферы в том виде, в каком она сложилась в XVIII веке, уже давно была мне понятна и доступна, в том числе благодаря каноническим исследованиям Юргена Хабермаса. Но теперь я по-другому, почти экзистенциально, понимаю, что имел в виду Кант, когда он описывал публичную сферу как условие справедливости. Потому что здесь речь идет как раз о справедливости — наряду со свободой, которая для меня является важнейшей ценностью. А с точки зрения радикального дискурса и политико-общественной перспективы важен и другой принцип: публичной должна быть и правда, иначе это не правда. Поэтому, если я хочу внести свой вклад в дело справедливости, я должен это делать публично.» (9)
Словом, речь идет о реализация принципа справедливости через поиск правды в публичной сфере: формула, очень понятная для россиян с их обостренным чувством справедливости и особым отношением к правде, в которой и заложена вся сила. Грубое нарушение этой формулы со стороны западной прессы хорошо знакомо и понятно как россиянам, так и восточным немцам. Как подчеркивает Ошманн, официальные СМИ, полностью ориентированные на Западную Германию, злоупотребляют своей властью. Репортажи о Восточной Германии в них зачастую крайне предвзяты, тенденциозны и наполнены покровительством. Он пишет: «Вместо серьезного изучения ситуации на местах они продуцируют свои собственные предрассудки, считая их единственно правильными». (10)
Это к вопросу о том, почему восточные немцы, да и в целом многие немцы больше не доверяют свои СМИ, особенно при освещении событий в России и на Украине. Что уж говорить о россиянах, которые давно уже не слышат о себе от западной прессы что-то хорошее. При этом Запад отвергает любую критику в свой адрес, особенно если она исходит со стороны России: на российские СМИ открыта настоящая охота. Но и восточных немцев Запад в упор не слышит. «Как будто такая критика всегда говорит о том, что люди предпочитают жить в диктатуре», пишет Ошманн и добавляет: «Запад, очевидно, не понимает, что критика ‘Запада’ — это не решение в пользу ‘Востока’ или даже ГДР, а часть необходимого критического переосмысления нашей демократии, особенно когда она, как и другие западные демократии, уже долгое время находится под воздействием кризиса легитимности». Для него право на критику заложено в самом принципе демократии. «Но Востоку последовательно отказывают в праве на нее», делает он горькое заключение. (11)
Поэтому обвинения Запада в том, что восточные немцы ничего не понимают в демократии, возмущают Ошманна. Он пишет: «Восток регулярно упрекают в ‘непонимании демократии’, а иногда и вовсе отказывают в ‘способности к демократии’ из-за его социализации в условиях диктатуры ГДР.» Еще больше возмущает его стремление Запада учить восточных немцев своей демократии. Он пишет: «Во-первых, не нужно объяснять, что такое демократия, людям, которые поставили диктатуру на колени, иногда с огромным риском для себя. Можно даже сказать, что Восток лучше понимает демократию, потому что ему пришлось за нее бороться, не получив ее в подарок от американцев. Или, как выразился Клаус Вольфрам: ‘Ни один восточный немец никогда не презирал демократию, ни в 1989 году, ни после — он просто более точно осознавал ее, он принимал ее более близко к сердцу’. Тем не менее Запад постоянно пытается отрицать политический опыт Востока именно потому, что он якобы является исключительно опытом диктатуры». (12)
То же самое можно сказать и о россиянах: их не надо учить демократии, они изучают ее на практике, с удивлением взирая на Запад, погрузившего свою демократию в глубочайший кризис. Поэтому многое из того, за что россияне критикуют Запад, близко и понятно восточным немцам, включая нарушение договоренностей о расширении НАТО на Восток, нежелание Запада говорить с Россией на равных по вопросам неделимой безопасности, эскалация конфликта на Украине, а также использование двойных стандартов.
Двойные стандарты Запада: и тут и там по одной схеме
Использование двойных стандартов по отношению к себе восточные немцы испытали, пожалуй, даже раньше, чем россияне. Ярким примером тому может служить борьба с допингом в спорте. Тотальная борьба против российского спорта, который якобы погряз в допинге, началась в преддверии зимней Олимпиады в Сочи в 2014 году. А вот война с допингом «государственного масштаба» в Восточной Германии была объявлена сразу же после Объединения. Успехи ГДР в спорте хорошо известны: в конце 1980-х годов команда из ГДР была даже третьей по силе спортивной державой в мире — после США и Советского Союза. Спорт стал своего рода ареной поединка двух систем — капиталистической и советской. Ошманн пишет: «С точки зрения коллективной психологии я даже могу понять, почему Запад здесь злится, ведь ФРГ в основном проигрывала ГДР. Поэтому с 1989 года было сделано все для того, чтобы доказать, что многие победы ГДР были возможны только благодаря государственному допингу и, как мы теперь знаем, даже благодаря экспериментам над людьми». Допинг, контролируемый централизованно, становится исключительно виной ГДР (по аналогии с Россией с 2014 года), в отличие от Западной Германии, где многие спортсмены также принимали анаболические стероиды или «инъекции Кольбе», но не под давлением государства, а по личной инициативе врачей и тренеров, которые организовывали прием препаратов для своих протеже. (13)
Ошманн рушит этот западный нарратив и показывает двойные стандарты Запада в международном спорте на примере Восточной Германии. Он пишет: «Конечно же, допинг применялся и в Западной Германии, не позднее начала 1970-х годов, причем с ведома таких высокопоставленных чиновников, как Вилли Дауме (он был президентом Немецкой спортивной федерации с 1950 по 1970 год и президентом Национального олимпийского комитета Германии с 1961 по 1992 год, прим. автора). … Конечно же, Запад тоже был вовлечен в глобальную допинговую гонку, хотя и в меньшей степени, но Запад, и это логично, не был заинтересован в обнародовании собственной систематической допинговой практики, потому что в противном случае удобный нарратив об исключительном жульничестве ГДР оказался бы опровергнутым». (14)
Замалчивание предыстории и принцип «виноваты всегда другие» — еще одна особенность двойных стандартов Запада. Ошманн наглядно показывает это на примере правого экстремизма и ксенофобии, в которых Запад обвиняет восточных немцев, забывая при этом взглянуть на самого себя. Он, в частности, напоминает, что многие убежденные нацисты перебрались на Восток с Запада. «До 1989 года Восток утверждал, что все нацисты живут на Западе, но с 1989 года все изменилось. Теперь Запад утверждает, что все нацисты живут на Востоке», — отмечает он. Также и организатор правого движения Гётц Кубичек — выходец с Запада. Даже АдГ «не является продуктом Восточной Германии», хотя и воспринимается как партия Востока. Ошманн пишет: «АдГ не только основана на Западе, поскольку была партией западногерманских профессоров, но и, за исключением Тино Групалла, руководят ею полностью западногерманские немцы». (15)
Запад, отмечает Ошманн, особенно любит обвинять Восток в ксенофобии, причем «в постыдно огромных размерах». Однако, по его мнению, это «не восточногерманское, а общегерманское явление, как и правый экстремизм». Он пишет: «Обвинять в ксенофобии исключительно Восток особенно некрасиво, кроме того, это парадоксально — как яркий пример лицемерия, двойной морали и двойных стандартов, потому что Запад сам постоянно делает из Востока своего врага. Это особая форма другого. Запад обвиняет Восток в ксенофобии, даже не начав разбираться с теми иностранцами, которых «Восток», по всей видимости, представляет. Запад обвиняет Восток в ксенофобии, даже не начав разбираться с чужеродностью, которую «Восток», очевидно, представляет. Казалось бы, либеральному, космополитическому восприятию большинства западных немцев свойственно праздновать чужое и другое, путешествовать по миру и восхищаться иными культурами, отмечая их непохожесть и альтернативность как особенно ценное. Но это должен быть по-настоящему другой, а не ложный другой, которым является Восток, которого боятся и которого можно принижать, высмеивать и над которым можно издеваться. В отношении этого ложного другого можно не проявлять толерантность. Таким образом, Запад делает Восток чужим в своей собственной стране!» (16)
Тем, кто испытал на себе действие двойных стандартов, легче понять тех, кто испытывает их на себе постоянно. Обвинять Восток в ксенофобии и правом экстремизме, даже не пытаясь разобраться в сути вопроса, — это все равно, что сваливать всю вину за конфликт на Украине на Россию. Словно у этого конфликта нет своей предыстории. А она есть. Это расширение НАТО на восток вместе с планами включить в альянс Украину и Грузия, полностью игнорируя интересы России. Это кавказская война 2008 года, развязанная тогдашним президентом Грузии Саакашвили, но по итогам которой Россия была представлена западной прессой как агрессор, а Грузия — как жертва агрессии со стороны России. Это майдан в Киеве в 2014 году, приведший к госперевороту и гражданской войне на востоке Украины. Это военные действия киевской армии на Донбассе в 2014 и 2015 годах с применением танков, артиллерии и самолетов. Это более 14 000 смертей среди мирного населения Донбасса с 2014 по 2022 год в результате обстрелов со стороны украинской армии. Это запрет русского языка на Украине и другие действия в рамках киевского проекта «Анти-Россия». Это явное саботирование Западом минских договоренностей и в целом отказ договариваться с Россией: как перед российской спецоперацией на Украине, накануне Мюнхенской конференции 2022 года, так и после спецоперации, в ходе стамбульских переговоров в марте 2022 года. И т. д. Двойные стандарты не терпят предысторию — это яд для тех, кто ими пользуется.
Если вкратце, то россиян и восточных немцев многое объединяет в их конкретной жизни после развала Советского Союза: испытание шоковой терапией в 1990-х годах после сладких обещаний о процветании, знакомство с дискриминацией и с двойными стандартами, разочарование в западной демократии и многое другое, что формирует их понимание всего того, что происходит в мире. Воспитанные в традициях противостояния США и СССР восточным немцам и россиянам не надо объяснять, почему Америка тратит десятки миллиардов долларов на поддержку киевского правительства, почему европейские политики послушно следуют указаниям из Вашингтона, а Россия так отчаянно борется за свой суверенитет. Веру в американское миротворчество похоронили сами американцы в Югославии, Ираке, Сирии, Ливии, Афганистане. Веру в безгрешность западной демократии похоронил сам Запад за последние 35 лет. В таком осознании происходящего, пожалуй, и кроется главная причина исторической и духовной близости россиян и восточных немцев, которую не вытравить никакой русофобией: ни сегодня, ни завтра.
1. GEO Epoche, Nr. 126, S. 155-156.
2. Dirk Oschmann, Der Osten: eine westdeutsche Erfindung, Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin 2023, 10. Auflage, S. 50.
3. GEO EPOCHE, Nr. 126, S. 144, 147.
4. Ebenda, S. 144.
5. Dirk Oschmann, Der Osten, S. 51-52.
6. Ebenda, S. 199-200.
7. Ebenda, S. 193.
8. Ebenda, S. 27.
9. Ebenda, S. 26-27.
10.Ebenda, S. 104.
11. Ebenda, S. 97, 144.
12. Ebenda, S. 93-95.
13. GEO Epoche, Nr. 126, S. 101.
14. Dirk Oschmann, Der Osten, S. 135-136.
15. Ebenda, S. 99-100.
16. Ebenda, S. 133-134.