Валерий Горбунов

Проект "Занимательная политэкономика"

Конец экономики, или Почему экономический либерализм терпит крах

В конце прошлого столетия «Метафора часов» одержала полную победу и стала неоспоримой догмой капиталистической cистемы хозяйствования. Высказывание «Экономика — наша судьба!» писателя и либерального политика Вальтера Ратенау (Walther Rathenau, 1867-1922) стало аксиомой ХХ века. Экономика стала не только движущей силой основных политических процессов, но и предопределила глобальную архитектуру мира во второй половине столетия. Даже окончание холодной войны было интерпретировано в экономических терминах — как победа капитализма над социализмом, рыночного ведения хозяйствования над плановым. Рынок стал глобальным не только как хозяйственная инфраструктура, но как глобальная идеология. Деньги стали мерой всех вещей, новой религией общества. В социологии это получило название «рыночное общество». Речь шла не просто об обществе, чье хозяйствование основывалось на рыночном принципе, но об обществе, воспроизводящем структуру рынка на всех уровнях — с его обменом, торговлей, ценообразованием, эгоизмом, поиском выгоды, спекуляций и т. д. Экономика, таким образом, подчинила себе политику, общество, идеологию, историю и все остальное.

Торжество принципа «экономики как судьбы» и планетарное учреждение «homo oeconomicus» заставили говорить ученых о «конце истории». Смысл этого тезиса, высказанного в 1989 году американским ученым Френсисом Фукуямой, заключался в том, что идеологические и политические споры закончились и исторический процесс перешел в фазу решения чисто логических задач в сфере экономики. Мировые проблемы отныне должны были сводиться к дальнейшему построению глобального мирового рынка, а все исторические трения между народами, нациями, политическими системами и идеологиями безвозвратно списаны в архив истории.

С одной стороны, Фукуяма прав. Аксиома «Экономика — это судьбы» набрала небывалый вес и стала основным содержанием Нового времени. Перемещение экономики в центр внимания должно символизировать триумф глобальной экономики. Рынок должен расти по своей логике, все более и более набирая обороты в повышении своей виртуальности. Все должно расти — рынки ценных бумаг на будущие сделки, хедж-фонды, ценные бумаги на ценные бумаги и хеджирование хеджинговых операций и так до бесконечности.

Так же стремительно должен был развиваться и человек в сторону рационального индивидуума — к модели человека, действующего исключительно из экономических соображений. Если признать, что «Экономика — это судьба», то из этого напрямую вытекает, что либерализм — это тоже судьба. Либерализм выиграл битву с фашизмом и с коммунизмом и не видел перед собой других противников.

Но именно в этот момент тезис «о конце истории» дал сбой. Не вдаваясь в другие причины кризиса 2008 года, Александр Дугин дает его антропологическую трактовку: бурно развивающийся глобальный рынок столкнулся с тем, что человек стал отставать в своем развитии на пути к вычислительной машине. Либерализм натолкнулся напрямую с человеческим фактором. Человек — с его ограничениями, атавизмами, предрассудками, мифами, с его «жизненным миром» — встал преградой на пути дальнейшей рационализации рынка. Социальная антропология держателей акций оказалась не в состоянии угнаться за ритмом роста финансовых пирамид. Рост цен на акции, который должен был бы быть бесконечным, если бы условия «конца истории» полностью соблюдались, натолкнулся на «атавизм» владельцев акций. Люди повели себя «недоверчиво», «по старинке», отказав в доверии высшей математике виртуальных рыночных процессов. Западный человек оказался сложнее, чем арифметическая машина. Что уж говорить о представителях других цивилизаций, которым в силу религиозных, исторических и других причин изначально чужд принцип «экономика и либерализм — это судьба».

Александр Дугин делает интересный вывод: на его взгляд, альтернатива либеральной экономике не должна лежать в сфере экономики — она должна лежать в сфере человека.  Если мы не хотим, чтобы кончился человек, должна кончиться экономика. Дилемма между человеком и экономикой становится важнейшим, центральным идеологическим моментом ближайшего будущего. Хотя бы потому, что любая идеология содержит в себе элементы антропологии — людям всегда интересны идеи, которые пытаются объяснить, почему одни — священники, короли, банкиры, партийные боссы — должны иметь больше почестей, богатства и власти, чем все остальные.

В связи с этим пришло время более пристально присмотреться к другим экономическим проектам, в том числе альтернативным. Сочетание нового и одновременно древнего понимания природы и человека вне экономической парадигмы не несет в себе ничего несбыточного: если мы откажемся видеть в экономике судьбу, это не значит, что она исчезнет. Но она станет второстепенной, она закончится как абсолютная ценность, сохранившись как нечто прикладное, менее значимое, функционально зависящее от иных — не экономических — структур и приоритетов.

Китай ставит перед собой амбициозные задачи по всеобщему улучшению жизни своих граждан и устранению неравенства между ними. Россия интенсивно ищет свой путь экономического роста при гарантированном сохранении социальных обязательств. Мир постепенно выходит из фазы экономической конкуренции и входит в фазу социально-экономического соперничества: кто лучше обустроит жизнь своим гражданам, сделает их более счастливыми, уверенными в завтрашнем дне.

Человек во всем его многообразии запросов и ожиданий выходит на передний план.

Источники:

  • Александр Дугин, Конец экономики, Амфора. ТИД Амфора, 2010.